Петр 1 на севере

      III.
      Петр посещает Вологду в четвертый раз. Цель этой поездки. Приготовления в Вологде к приему Петра Великого. Расходы на этот предмет. Петр в Тотьме. Столь, Петра па Сухоне. Обед в селе Тонецком. Царева часовня. Пребывание Петра в Архангельске. Геройский замысел Петра Великого. Путешествие лесами с Белаго моря па Повенец,. Местные предания об, этом. Успех предприятия.
     
      Четвертое посещение Петром Великим города Вологды произошло в 1702 году в Двинском летописце записано: „в 1702 году, Мая в 15 день соизволил шествие иметь через Вологду на Колмогоры рекою, на водоходных судах Монарх Петр Великий."
      Цель этой поездки была следующая: В 1702 году до Петра Великого достиг слух, пущенный вероятно нарочно Шведами, что Шведы намерены идти в Белое море и напасть на Архангельск?.. В Москве поверили этому слуху и Петр, оставив войска свои, бывшие в Финляндии, сам 18 Апреля, взяв с; собою 4000 преображенцев и свою свиту, поспешили в третий раз посетить Архангельск, чтоб личным своим распоряжением не допустить Шведов разорить город.
      На этот раз Вологда видела в числе именитых особ царской свиты и молодого двенадцатилетнего царевича Алексея Петровича, которого Царь, желая ознакомить с морем, взял с собою в Архангельска
      Точно неизвестно, сколько дней продолжалось это четвертое пребывание в Вологде Петра и много ли при нем было свиты; но вероятно она была многочисленна: 4000 преображенцев любимого полка царского требовали для команды не мало ратных людей. О многочисленности царской свиты можно судить и из записей, относящихся к этому времени и найденных Н. И. Суворовым, в приходорасходной книги вол. арх. дома на 1702 год. В это посещение, как и во второе. Царь имел обеденный стол у преосвященного Гавриила, удостоенного в предыдущем году Царской милости за особое усердие к пользам отечества. Сообщаем выписки из этой приходорасходной книги подлинником, предоставляя читателям выводить из них дальнейшие заключения:
      „1702 году Мая послан был домовой стряпчий Матвей Волков в Вологодской уезд в разные места для установки подвод доковых [Домовых. т. е. которые были поставлены из вотчины. вологодского архиерейского дома] к шествию Великого Государя на Вологду; издержал он Матвей себе на харч и на всякую дорожную держу 23 алтына, 4 деньги.
      „Мая в 12 день, в поднос в пришествие Великому Государю и Государю Царевичу и боярам и иным знатным лицам, куплено в розные числа, по розным ценам, розных чинов у людей, два колкуна, шесть куриц индеек., пять гусей дворовых, дано за все птицы 4 руб. 1 алтын. 2 деньги."
      „Домовой сын боярской Петр Юрьев купил в Вологодском уезде, в Кубенской волости, с Васильевским дьячком Константином Савельевым розных помещиков у крестьян 24 гуся диких, даны по розным ценам 3 руб. 5 алтын. 2 денег.; a те гуси в пришествие Государя на Вологду поднесены Великому Государю и Государю Цесаревичу и боярам и иным знатным лицам." „Заплачено домовым крестьянам подгородных сел: деревни Горшкова Афанасью Иванову, деревни Лисина Никите Иванову, деревни Щукарева Алексею Яковлеву,
      Афанасью Васильеву с товарищи за 21 баран, 4 руб. 29 алтын. 4 денег.; а те бараны взяты Апреля в день, сего 1702 году, к пришествию Великого Государя на Вологду."
      „К пришествию Великого Государя в Софейской дом вологжанин посадский человек Иван Шитиков купил рыбы живой 11 лещей головных и на пар 70 щук колодок, и на пар 45 язей, дано за всю рыбу 2 руб. 26 алтын. 2 деньги.
      „Взято к пришествию Великого Государя в Софейской дом к столу дворцового села Туронтаева у крестьянина Никиты Иванова рыбы живой 125 щук, 125 язей, живых, 90 окуней свежих отколотых, 4 щуки головных отколотых же; заплачено ему Никите за ту рыбу по договору 18 рублей с полтиною."
      „Заплачено вологжанину посадскому человеку Ивану Рынину, что у него взято в Софейский дом, для шествия Великого Государя, к столу 18 фунтов икры черной, по 6 денег за фунт, и того 13 алтын; да за на конюшню 9 сёдел да 10 узд, и того за седла и за узды 8 руб. 24 алтын. За 17 упряжь 5 алтын, 4 деньги, за 4 крыльца к сёдлам 8 алтын, за восьмерых прислуг 10 алтын. 2 деньги, за восемь стремян железных 10 алтын. 4 деньги; и того всего заплачено ему 10 рублей 5 алтын.
      Мая в 22 день, заплачено вологжанину посадскому человеку Ивану Нефедову сыну Рынину за 14 четвертей солоду ячменного, что у него взят в архиерейской дом для пивной вари к пришествию Великого Государя , по полтин за четверть, и того 7 рублей."
      „Июня в 10 день, заплачено вологжанину посадскому и человеку Василию Яковлеву сыну Пудову за пивной солод, за 14 четвертей, которой взят к пришествие Великого Государя, на пива, по полтин чет, и того 7 руб." „Мая в 24 день, домовой крестьянин села Белого, деревни Леушкина Борис Егоров, по найму стряпчего Ивана Сечихина, привез с Москвы на Вологду, для шествия Великого Государя, бочку бродившего Ренсково вина. Которую он купил стряпчий в Москве; дано ему Борису за провоз к прежней Московской даче рубль. „Заплачено вологжанину посадскому человеку Григорию Оконнишникову за две бочки ренского вина.У него взято в Софейской дом к пришествию Великого Государя на Вологду, 57 рублей, с полтиной.»
      „Заплачено вологжанину посадскому человеку Петру Дышеву за мед за перепущенную патоку, весом и с деревом за 9 пуд за 2 четверти. 9 рублей; а тот мед взят к пришествию Великого Государя на Вологду.
      „Заплачено вологжанину посадскому человеку Василию Сидорову за шесть кувшинов немецких глиняных, покрышки оловянные да за сулейку хрустальную да за две стеклянные простые, 1 рубль, 15 алтын, 2 деньги; а те кувшины и сулейки взяты у него к пришествию Великого Государя на Вологду."
      «Преображенского полку бонбандерской роты солдатом, которые были у Государевых шлюпов в гребцах, Ивану Денисову с товарищи 20-ти человеком, дано 5 руб.»
      «В пришествие Великого Государя на Вологду священник Иван Хрисаннов, да Певчий Стефан Беляев и товарищи приходили в Софийской дом к преосвященному архиепископу славить, дано им в почесть 3 рубля.»
      «Дворцовые повара Иван Петров сын Шестакова с товарищами, приспевали кушанье в Софейском дому, к пришествию Великого Государя, дано им за работу 4 рубля"
      «Взято у вологжанина посадского человека, у Сергея Лукьянова, тафты алой, мерою в 3 аршина, по 2-1 алтыну по 4 деньги, да атласу пол-аршина цена 12 алтын. 4 деньги, да четверть аршина тафты желтой. цена 5 алтын, всего 2 рублей 16 алтын; выданы деньги июля в 6 день; а издержана та тафта в пришествие Великого Государя, на образы которые откладывали в роздачю, ради благословения." Кроме образов. Кроме образов был напутствован, без сомнения, царь с наследником, молодым царевичем получили в это время в подарок от преосвященного Гавриила еще узорочный серебряный кубок:
      „Кубок серебренный, золоченый; промеж поддона и чаши персона человеческая, весу в ней фунт без двух золотников"…
      Путешествуя к Архангельску Петр посетил город Тотьму, где подробно осматривал работы на соляных вереницах, подойдя к трубному колодцу, из которого рабочие доставали бадьями соль," сам опустил одну бадью и вытащил ее с солью, чтоб убедиться в тяжести работы; за это -он изъявил желание получить положенную плату.
      На Сухоне;, в 8 верстах ниже Тотьмы, Петр остановился около одной громадной величины камня с плоскою поверхностно, известного под названием Лось, на этом камне царь вместе со своею свитою, изволил обедать и с того времени камень этот славится в народе под именем „Царского Стола", затем известно, что Петр в этом путешествие останавливался в селе Топецком, Архангельской губернии, как говорят предание выходя из карбаса на илистый берег Двины, он с трудом мог идти но нему сказавши при этом: „какой же здесь ил" И с той норы место это и по ныне называется „Илом". Придя в село. Государь зашел в дом крестьянина Юринского и у него обедал, хотя обеденный стол для Петра был приготовлен в другом доме. Крестьянин Юринский, когда Петр выходил из карбаса на берег, случайно рубил на берегу дрова и, таким образом первый поздравил Государя с благополучным прибытием: но этому то, как говорит предание, Юринский и был отличен перед прочими односельчанами. На память посещения своего, Государь пожаловал ему две чарки серебра и именной перстень и несколько тарелок. Плывя дальше, вниз по течению Двины, государь, из-за сильного порывистого ветра остановился со всею своею флотилией в 4 верстах от деревни Тулгасова и, скучая от бездействия, сделал собственными руками деревянный крест и вместе со своею свитою вырубил часовню во имя «Происхождения Честных Древ». Часовня эта и теперь называется Царевою. 30 Мая Петр благополучно прибыл в Архангельск и с торжеством был встречен ниже реки Уймы стольником и двинским воеводою Ржевским со всеми двинскими чиновниками и иноземцами. С пушечною пальбою проплыл царь мимо Архангельска и остановился на Мосееве, в своих прежних светлицах, обновленных к приезду государя.
      В это время постройка Новодвинской крепости и церкви при ней приближалась к концу. Государь для освящения последней назначил 29-е июня, день своего ангела; этот же день определен и храмовым праздником вновь воздвигаемой церкви. В этот раз. Петр, живя в Архангельске, постоянно находился в неутомимых трудах, по устройству крепости, против которой, на острове Маркове, лежащем на Двине, он повелел построить маленький дворец, чтобы удобнее было лично наблюдать за крепостными работами. В крепости и до сих пор существует высокая кужлявая береза, под которою Петр часто отдыхал после трудов. Затем в свободное время царь практиковался, как и прежде, в морском деле и не раз ездил с царевичем Алексием в Вовчугу, на верфь Бажениных, на которой были в то время готовы к спуску два фрегата. В своем присутствие он приказал спустить их на воду, назвав первый фрегат Курьером, а второй Св. Духом. Довольный постройкою судов, Государь наградил хозяина Вовчуги, Осипа Баженина, званием корабельного мастера. Существует предание что Петр, бывая в Вовчуге, любил вместе с Бажениным сходить на колокольню сельской церкви, построенную на гористой возвышенности, и любоваться с неё прекрасными видами и широкою далью, открывающеюся взгляду более, чем на 70 верст.
      Напрасно Петр ожидал прихода Шведов в море в Белое море течении июня и июля месяцев. Убедившись, наконец, что Шведы и не думают угрожать Архангельску, он сам задумал ударить по ним с той стороны, с которой они и не воображали с нами встретиться. 6 Августа, на 13 кораблях, с 4000 войском, Петр с царевичем и со всею свитою отплыл от Архангельска и отправился к Соловецким островам, куда и прибыл 10 Августа. Весь флот государя остановился у Заяцкаго острова. Петр и свита перебрались с кораблей в обитель. Царь был пасмурен: его тревожили какие-то глубокие думы. Он чего то ждал, упоминая иногда в разговорах, что, не знает, долго ли пробудет в монастыре. 15 Августа вечером воротился с поморского берега посланный и доложил Государю, что. На кораблях идти можно». Посланный тот вероятно был разведчик. Отправленный в море с тою целью, чтоб высмотреть—нет ли где поблизости Шведской эскадры, а может быть и вестник о том, что окончены приготовления на берегу и что собран заказанный царем народ для исполнения, задуманного им решения.
      Петр поспешил воспользоваться попутным ветром и в тот же день отплыл от Соловок к монастырской деревни Нюхчи, лежащей на морском берегу. Отсюда приказал он флоту обратно идти в Архангельск, оставив при себе два фрегата. С войском своим и свитою, вытащив эти два фрегата на берег, сошел с ними Петр через леса и болота прямо в Повенец, к Онежскому озеру следы этого пути, известны в народе под названием, Государевой дороги", сохранились и по ныне.
      Петр совершил свое шествие на протяжении 100 верст. направляясь от Нюхотской волости через болота и Пуль-озеру, оставшемуся несколько правее". Отсюда к селению Вожмосальм; далее по Выг-озеру к реке Выгу и на деревню Телейкину, через речку Мурому и Мягкозерскую, от которой болотами и лесами направился прямо на Повенец. На этот трудный переход употреблено было 10 дней. Здесь, в этом гигантском деле, сила характера Петра Великого, его твердость духа, выносливость и терпение достигли величайшего апогея. Более подробно передадим об этом интереснейшем событии со слов В. Майкова С.
      „Августа 16 высадился Петр со своею свитою и войском на берег, где встретили Царя около 5000 человек, согнанного с разных ближних мест для подмоги войску; народ этот сгоняли из крестьян каргопольских, онежских и Белозерских, а сам народ не знал еще, на какую работу его вывели из родимых мест. Тотчас же часть крестьян и солдат были посланы вперед, рубить просеку, застилать срубленными деревьями топи и строить мосты на реках и ручьях, а остальным» приказано было вытащить из воды фрегаты и тащить их то на катках, то волоком. Не охотно пришлось народу, но не мог он не увлечься работой, когда видел, что Петр сам рубит, подставляет катни, учит как строить мосты, успевает всюду, не знает устали, выпьет своей анисовки и снова за работу берется. Как должен был действовать народ в пример этого гениального труженика, мы можем видеть из того уже обстоятельства, что в памяти народа сохранилось предание, рисующее именно эту сторону взгляда Петра на массы. Рассказывают так: под Пулозером выдалась речка, да такая бурливая, да такая бедовая, что не выгорает дело — никак не возможно по середки свайку вбить. Кто не сунется в лодку, — Бог весть — куда унесет его. Долго приглядывался государь, и сам сел в лодку, да прямо на середку речонки и держит; бояре было, за ним в лодку суются, так кричит: „не надо мне вас”, и без вас Бог даст, справлю". Только опт. на середку выплыл, да принялся было первую свайку налаживать глядь — к нему народу с сотню уж собралось, кто в лодках, а кто и вплавь, барахтаются, чуть-чуть против течения держатся. Поглядел на народ государь, поглядел, покачал головою, да тряхнул кудрями своими: „Эх вы» — проговорил, народ крестьянский, детки вы мои родные! лиха беда первому оленю в гарь кинуться, остальные так там же будут". Стал он тут народ поить, тот народ, что за ним в реку кинулся. Не давал Петр забываться и боярам, сопровождавшим его в этом походе; терпеть он не мог, чтобы ленились люди, когда на глазах есть дело. „У Нюхчи. А потом и везде. По ямам первую мостовину, благословясь, клал сам государь, а вторую давал класть своему сыну, а там и бояр на то дело потреблял. Немчин один не захотел мостовины класть, так рассерчал на него государь— приказал ему позади последнего солдата стать и на ямах солдатам за стряпуху рыбицу варить; натерпелся Немчин сраму — стал и мостовины класть, и другую всякую работу делать не хуже самого Государя". В другом месте боярин у Государя заартачился, сел под елочку да сладкие пироги поедает. Увидал Государь его леность и приказал ему обрядиться пирожником, да на ямах пироги — рыбники разносить. От такого сраму стал боярин куда как умнее".
      „В 20 верстах от Нюхчи войско остановилось, и здесь учрежден был, но приказанию Петра, ям, (стан, остановка), где были сложены разные припасы и открыта продажа разных необходимых вещей. Для государя и бояр построили шалаши. Из окрестных, мест везли всякую рыбу и оленину, а от Нюхчи привозили муку ржаную и другой припас, что на месте достать было не возможно. Не любил Государь в шалаше быть — все больше на вольном воздухе; иной раз, и бояр из шалашей выгонял, чтобы не быстро засыпались.
      „Следующим ям был в 5 верстах от деревня Пулозера и в 40 верстах от Нюхчи; постоянная связь с берегом не прерывалась, и Петр быстро продвигался к цели. От Пулозера путь становился еще труднее, так как местность принимала все более и более болотистый характер; в особенности за третьим ямом народ дошел до изнеможения, начались болезни и смертность от истощения и работы в болотах; явилось уныние; не унывал лишь Петр, являлся всюду с одобрительным словом, советом, с прибауткою — и шел народ на новые труды, на новую тяготу. В 80 верстах от Нюхчи, был устроен ям близ деревни Вожмосальмы, тут войско было задержано: предстояло или идти в обход Выгозера, где верст 30 пришлось бы пробираться чрез топь болота, или же двинуться прямо через залив Выгозера; устроили на атом месте на скорую руку мост. Петр видел, что излишне было бы еще изнурять и без того уже изнуренных солдат и рабочих, и потому приказал собрать со всего Выгозера лодки и ладьи; скоро добыли их в достаточном количестве и приступили к постройке плавучего моста. В Вожмосальму Петр прибыл на кануне дня праздничного, и старшины Выгозерской волости явились к нему с поклоном и с зовом к себе на праздник; народ очень хорошо помнит, что государь никогда не чуждался посещать крестьянские хаты, беседовать с крестьянами и из них без хитрых слов узнавать правду. Государь! говорили старшины — Илья пророк завтра велел звать тебя к себе в гости. Петр принял приглашение и обещался быть в погосте Выгозерском на утро. Исполнить свое обещание ему однако не удалось, так как в ночь пошел проливной дождь и ехать не было никакой возможности. Утром снова явились в Вожмосальму старшины и снова просили Петра посетить их погост. „Нет, старички, — отвечал Петр на вторичную их просьбу, видно Илья пророк – не хочет, чтобы я у него побывал, — послал дождь; снесите же ему от меня гостинец". Так дело и кончилось тем, что Петр пожертвовал на церковь червонец.
      „Весь день шел проливень и бушевал ветер; рисковать переправлять войска по плавучему мосту было опасно. Таким образом целый день и был потерян без пользы. Лишь на следующее утро войска стали переходить по мосту на другой берег залива и потянулись лесами и болотами по направлению к реке Выгу — верстах в 7 от устья Выга, на правом его берегу и в 15 верстах прямиком от Вожмосальмы, учрежден был снова ям. Пока войска прорубались и пробирались через леса и болота, лодки и ладьи из под Вожмосальминского моста сняли, провели чрез первые Выгорецкие пороги и поставили на Выгу под ямом. Быстро настлан был мост, и войска к вечеру 22 Августа перешли на левый берег Выга. Теперь самая трудная часть пути была, пройдена, чаще должны были попадаться сележные места — великое дело близилось к концу".
      „Прослышали о проходе Петра чрез их места, Вытегорские раскольники и выслали на Выгорецкий ям своих старшин с хлебом-солью. Зная, что они будут являться к тому, которого считали антихристом, кто был для них зверем апокалипсиса и чей титул представлял собою апокалипсическое число звериное, старшины Выгорецка порядком струсили. Они ждали увидать грозного судью своего отщепенства и знали наперед, что Петру наговорили про них нивесть что. „Что за люди"? —спросил Царь, по словам известного предания. „Это раскольщики поторопился объяснить какой-то боярин, а может быть и генерал, — властей не признают духовных, за здравие Вашего Царского Величества не молятся".—„Ну, а подати платят исправно?"— справился прежде всего практически Петр. — „Народ трудолюбивый" — не мог не сказать правды тот же близкий человек,— „и недоимки за ними никогда не бывает".—„Живите же, братцы, на доброе здоровье, о Царе-Петре, пожалуй, хоть не молитесь, а раба Божья Петра во святых молитвах иногда поминайте—тут греха нет". Разве это, столь живо характеризующее Петра, предание не дышит правдою? Удивительно ли после этого, что эти самые поморы, для которых Петр является антихристом, в тоже самое время иначе не называют его, как „Государь", словно этим все уже сказано, словно других государей они и не знают; удивительно ли, что те же поморы снимают всегда шапку, когда говорят о Петре. Достаточно этих простых, и в тоже время великих, слов. Чтобы навсегда завоевать любовь народную.
      С берега реки Выги болот стало меньше и вся задача состояла лишь в прорубке просек" и в постройки мостов. Следующий ям был учрежден близ деревни Телекиной, в 25 верстах от Выгорецкого яма; чрез речки Машозерку и Мурому были построены мосты, остатки которых можно видеть и до сих пор. От Телекинского яма Петр пошел уже почти беспрепятственно к Повенцу и на пути имел только один привал в особом ям , который учрежден был как раз на полпути. 26 Августа, под вечер, войско вступило в Повенец и фрегаты были спущены в воды широкого и просторного озера Онеги. Как же должен был радоваться Петр, когда увидал русский флаг на этом огромном внутреннем Mope; главное дело было сделано — оставалось только разбить оплошавших Шведов.
      Исход этого похода известен; со взятием Шлиссельбурга участь р. Невы и её устьев были решены. Петр достиг своей цели я мог приняться за постройку своего „парадиза". Россия выглянула в Европу ^благодаря великому походу Петра. " Уже из Повенца писал Петр королю польскому: „Мы ныне в походе близь неприятельской границы обретаемся и при помощи Божьей не чаем, праздны быть". Праздным он и не был действительно. Сама природа точно не хочет дать заглохнуть остаткам великого труда Петрова. В иных местах достаточно 80—100 лет, чтобы все заросло, обратилось в строевой лес, путь же Петра, не смотря на — то, что со времени Нюхацкого похода прошло целых 175 лет, виден и до сих пор, и гигантский след великого Царя не зарастает и до ныне. Неприглядная местность Архангельской и Олонецкой губернии была свидетельницею великого дела великого русского гения, о котором весь север говорит с уважением, о котором знает всякий крестьянин, имя которого произносят здесь не иначе, как сняв шапку, плодами великих начинаний которого живет в настоящее время вся Русь. „История может подвергать строгому разбору деятельность великого Петра", говорит В. Майнов, посетивший недавно Повенецкий уезд и исследовавший Государеву дорогу, но если прислушаться к говору народному там, где действовал этот венценосный трудолюбец. Преимущественно на любезном ему севере, то могучая личность Царя очертится гораздо рельефнее, нежели в иных ученых исследовавших. весь путь Петра от Архангельска до Петербурга является каким то триумфальным шествием богатыря народного, которому, как древний Илью Муромцу и Егоре Храброму, предстояло „устроить Русь", прорубать Леса, мостить мосты, прокладывать дороги — одним словом сделать из Руси страну «проезжую и прохожую сделать ее доступною для других людей".

Источник: www.booksite.ru

 

В конце семнадцатого века, когда торговля России с заграницей увеличивалась, в Вологде был в известности купец-иноземец Фридрих Тессинг. В Архангельске в летнее время иногда подвизался его младший брат Ян Тессинг, который, встречаясь с Петром, вел с ним переговоры, добиваясь выгод при закупке в Архангельске мачтового леса.

Во время поездки «Великого посольства» по странам Европы в 1697–1698 годах царь Петр под псевдонимом Петра Михайлова не мог долго таиться. Скоро его распознали в свите Лефорта, и люди торговые и промышленные стали обращаться к Петру Михайлову, как к лицу главенствующему.

В Амстердаме Ян Тессинг, приметив, что Петр стремится сделать Россию страной грамотной и просвещенной, а книгами – главным средством образования – Россия крайне бедна, предложил Петру создать славянскую типографию и на выгодных для России условиях печатать светские книги.

Предложение Яна Тессинга печатать в Амстердаме «земные и морские картины или чертежи, листы и всякие книги о земных и морских ратных людях, о математике, архитектуре, городовом строении и иные художественные книги» пришлось по душе Петру.

Книг, в ту пору печатавшихся в первозданной типографии Москвы, а также по заказам – в Киеве и Могилеве, явно недоставало. Петр охотно принял предложение Яна Тессинга снабжать Россию литературой, оговорив при этом соответствующие, приемлемые для обеих сторон условия.

Монопольная концессия книгопечатания предоставлялась Тессингу на пятнадцать лет. Всем другим иноземцам запрещалось печатать и ввозить в Россию книги под угрозой штрафа 1000 ефимков. Причем треть штрафа должна была принадлежать Тессингу, две остальные – казне. Пошлина с книгоиздателя – восемь денег с рубля. Печатание церковных книг Тессингу не дозволялось. Распространение книг, прежде всех городов, производить в Архангельске, а нераспроданное количество экземпляров направлять в Москву и другие города, уведомляя об этом Посольский приказ.

Заключая контракт, Ян Тессинг понимал, что выгоды ему от книжной монополии не предвидится: в неграмотной России не так много найдется покупателей на светскую книгу. Но ему хотелось оказать любезность русскому царю, жаждущему просвещения себе и своему народу. Он рассчитывал, что Петр в долгу не останется и соблаговолит дать привилегии торговому дому братьев Тессингов в других коммерческих делах в России.

Русский царь проникся уважением и доверием к Тессингу еще и за то, что тот оказывал в Амстердаме русскому путешествующему посольству помощь в закупках и отправках в Архангельск корабельного оборудования.

Тессинг в делах коммерческих был не промах. Он не стал ожидать от Петра официальной грамоты, а, поверив его нерушимому царскому слову, приступил к делу.

Илья Копиевский – польский украинец – переводил книги, готовя их к набору славянскими литерами, отлитыми в друкарне (типографии) Тессинга.

Печатались первые книги и поступали в Архангельск. К февралю 1700 года в московском Посольском приказе была тщательно составлена жалованная грамота. Изготовление ее потребовало немало времени, потому что Петр был всегда перегружен делами и потому что грамоте для иноземца Тессинга надо было придать такой художественный вид, дабы чувствовали в Амстердаме, что русские канцеляристы не лыком шиты, имеют склонность к искусствам, умеют показать свое мастерство, коль дело касается интересов державы. Наверно, и поныне в Амстердаме у потомков Яна Тессинга бережно хранится пожалованная Петром Великим грамота на право печатания и распространения в России светских книг.

Большой, удлиненный лист пергамента. Поля (или каймы) разрисованы позолотой, серебром и яркими красками. В заглавии герб – двуглавый орел и 25 других гербов областей, подвластных царю. Печать на золоченом шнуре. В грамоте сказано, что печатанные Тессингом книги и карты должны служить к славе русского государя и к общей народной пользе и прибытку и чтобы не было в них какого-либо понижения царского величества чести…

С того времени как Ян Тессинг приступил к изданию книг для России, прошло пять лет. Книги ежегодно поступали в Архангельск. Продавались в городе и шли из Архангельска дальше – в Вологду, Сольвычегодск, Великий Устюг, в Москву.

Летом 1702 года, в третий приезд Петра в Архангельск, перед походом с Беломорья к Онежскому озеру, пока изыскивались пути и строилась знаменитая «государева дорога» и возводились стены Новодвинской крепости, государь с небольшой свитой то в легкой коляске по пыльным бревенчатым мостовым, то крупно и быстро шагая по зыбким дощатым тротуарам, каждодневно, на виду у горожан, метался по городу. Его запросто могли видеть разговаривающим с приезжими и местными купцами и простолюдинами. Бывал царь на пильных мельницах Бармина, на салотопном дворе Саванцаева, в каменной городской крепости, проверяя в башнях пушки, заходил и в губернскую канцелярию, и даже в тюрьму гарнизонную и на гауптвахту. Везде хотелось ему побывать, все своими глазами увидеть – и как свайником берега Двины укрепляются, и как все чаще и чаще приходят суда иноземные с товарами. Больше всего привлекала его торговая площадь, большой базар вдоль берега Двины в самом центре города, там, где у берега и на рейде во множестве стояли свои – архангельские, устюжские, вологодские и вычегодские речные суда, а за ними большие трехмачтовые торговые заморские корабли и сопровождавшие их суда конвоиры.

Любо было Петру видеть, как бойко идет торг между русскими купцами и иноземцами. По сути, это был товарообмен с применением в расчетах денежных исчислений, в переводах на рубли, талеры и «ефимки». Начинались даже доверительные расчеты по векселям.

Встречался в то лето Петр и с амстердамским купцом, братом книжного издателя, Фридрихом Тессингом.

Довольный закупкой в Архангельске леса, смолы, пеньки и льна для канатного дела, Фридрих Тессинг жаловался Петру, что книги, изданные его братом Яном, распродаются крайне медленно, что кроме пошлины – восемь денег с рубля – он охотно платит еще пятак с каждого вырученного рубля парням из воеводской канцелярии, которые в неурочное время торгуют книгами в разнос по избам и на торговой площади.

– Я смотрел и читал все печатанные книги и чертежи, пришедшие из Амстердама. Весьма одобряю, – похвально отозвался Петр. – Они моим подданным познаний прибавят. Но книги товар такой, что сразу его не продашь. Книжки читать – не в лодыжки играть, пока не всяк умеет. Сам знаю: чем больше будет грамотных, тем меньше – дураков. Печатать будем и впредь. На убытки пойдем, но будем. Ущерб окупится знаниями. Почин дороже денег.

Да, это был первый почин Петра, его первые благонамеренные шаги – через светскую книгу дать образование русским людям. Царь, побывавший в разных странах Европы, убедился, что на одних церковных книгах далеко не уедешь.

В Гостином дворе на берегу Двины, против наплавного моста, Петр не раз примечал, как нерасторопно велась торговля книгами.

– Негоже так торговать, – говорил Петр приказчикам Тессинга, – коль здесь, в Городе, не продаются долго, отсылайте в Москву. Повелю Посольскому приказу взвалить покупку и продажу книг на все купеческие плечи. А кое-кого и спрошу при случае: а что они, купчины да дворяне, познали из новых книг? Доберусь до лентяев, пристыжу!..

От Фридриха Тессинга Петр узнал, что его брат Ян Тессинг в прошлом году умер и дело с изданием книг для России приостановилось по той причине, что переводчик Копиевский сразу после смерти Яна Тессинга стал пользоваться услугами другого амстердамского издателя Авраама Бремана.

– Царство небесное вашему доброму Яну, – ответил на это Петр. – Что ж, пусть и в друкарне Бремана печатают. Откуда бы вода ни лилась, лишь бы на нашу мельницу…

В один из воскресных дней, после обедни, Петр с Меншиковым вышли на Кегострове из Ильинской церкви. Позади них – сопровождавшие особы и толпа прихожан. Около церкви, на длинном помосте, где кегостровские бабы торговали кренделями и пряниками-завитушками, Петр приметил парня – рослого, белобрысого детину. Перед ним раскинута рогожа, а на рогоже в порядке разложены знакомые царю амстердамские издания.

– Матерый, добрый молодец, а почему такой парень не в солдатах и не в матросах?

– Сам про то не ведаю, ваше величество, – отвечал парень, не робея перед царем. – Нынче вернулся из Голландии, подьячим служил в посольстве господина Матвеева целых четыре года, а теперь по малому делу в Городе служу, на досуге беру у Тессинга книги, торгую малость выгоды ради…

– Что ж, доброе дело. Стало быть, хорош грамотей, коль в таких книгах толк знаешь и понимаешь.

– Без понятия нельзя, ваше величество. Приходится в толк брать и другим пояснять. Все книги, ваше величество, я прочитал про себя молчком, и вслух родителям читал. И всем советую…

– Покупают? – спросил Петр.

– Бывает, что и покупают, другие скупятся. Так я их добрым складным словом уговариваю, глядишь, и купят. В прошлое воскресение, после обедни, на двенадцать рублев продал. Господин Тессинг мне за то шесть гривен отсчитал…

Во время разговора царя с парнем-книготорговцем люди окружили их со всех сторон.

Парень осмелел и вдруг, невзирая на присутствие самого царя, вошел в свою роль, пронзительно выкрикивая:

– Господа купчики! И прочие горожане! Есть у вас денег излишки, покупайте книжки! Богатства у вас не убудет, а ума-разума прибудет! Вот, повелением самого государя светлейшего и великого царя Петра Алексеевича пущена в свет «История» от создания мира, писанная премудрыми летописцами, тиснутая в Амстердаме для нас, русских, хотящих читати и много познати, о деяниях древних размышляти, рассуждати и в народе проповедати… Кроме истории в книге есть чертеж и размеры сказаны всей земли. Берите за три алтына!..

Кто-то брякнул монетами на ладони, кто-то достал из глубокого кармана кису с деньгами, один за другим потянулись покупать книги.

Петр слегка задел Меншикова локтем и кивнул головой на парня:

– Бойкий, смотри, как орудует. Это, Данилыч, понимать должно. Торговать книжками – не то что пирожками-коврижками. Дело новое, несвычное…

Парень, отсчитав копеечные медяки и серебрушки-алтыны, спрятал выручку в потайной карман кафтана и снова, как бы поторапливая столпившихся около государя архангелогородцев, брал в руки другую, в серой обложке книгу и, показывая ее, голосил:

– А вот, господа хорошие, люди добрые, кто умеет читать, да не умеет считать большими числами, покупайте книгу: «Аритметика, или наука счету, зовомая цифирная», а в оной сказано и показано, как надлежит делать придачу, убавку, умножение и разделение, не токмо славянской кирилицей и арабскими цифрами с присовокуплением таблицы умножения. А опричь всего прочего, в этой книге семнадцать басен с толкованием…

Петр видел: «Аритметику» покупали охотней, нежели «Историю». Эта книга была нужней прочих приказчикам, купцам и скупщикам-барышникам, подрядчикам и десятникам.

Молодой и неробкий книготорговец приглянулся Петру. Он велел Меншикову записать, кто этот парень, кому и где он служит, а потом добавил:

– Из такого молодца умеючи можно деятельную фигуру вылепить.

На вопросы Меншикова парень отчетливо и бойко отвечал:

– Служу подьячим в порту при конторе Посольства голландских штатов, а звать меня Михайло Петров, сын Аврамов. В конторе будни сижу, в воскресные дни, по доброй воле, книгами торгую.

– Счастливо торговать, – уходя, пожелал Петр парию. – Мы еще с тобой повстречаемся. А вы, люди архангельские, не на меня глаза пяльте, а на книги, книги покупайте. Для вас их в Амстердаме печатали, вашего просвещения ради из-за моря везли!.. – И, повернувшись, царь направился к берегу Двины, где в ожидании его стоял нарядный архиерейский баркалон. Толпа, шагая поодаль, провожала его и свиту.

Парень стоял над разложенными книгами и еще решительнее втолковывал кому-то:

– Да оттого книга дешевая, что она не от руки, не соловецкими монахами писана, а тиснением печатана. Вот самая свежая, нынешними кораблями к нам в город доставлена – «Книга учащая морского плавания», а к ней для плавающих по морю архангелогородцев и такую еще добавить надо: «Уготование и толкование ясное и зело изрядное красно образного повертания кругов небесных… с подвигами планет сиречь Солнца, месяца и звезд небесных на пользу и утешение любящим астрономию…».

Весь долгий летний день выстоял Михайло Аврамов на людном месте около деревянной церкви Ильи-пророка, подсчитал выручку, свел концы с концами, по пятаку с рубля выторговал себе в пользу и был весьма доволен торгом.

Оставшиеся от продажи книги – «Краткое собрание Льва Миротворца августейшего греческого кесаря показующее дел воинских обучение», «Притчи Езоповы» и другие – он перевязал бечевкой, вскинул на плечо и по наплавному мосту с Кегострова пошел на правый берег Двины в Гостиный двор сдавать выручку приказчикам торгового дома амстердамских купцов.

Но как ни отрадно было на сердце у Михаила, а он все же задумывался, строя догадки: с какой же это стати он самому царю так понадобился, почему записали его имя? Не в матросы ли хотят забрать? Нет, тут что-то не то!..

Дома Михайло рассказал родителям, как он видел царя и даже отвечал на его расспросы, а царь сказал: «Мы еще с тобой встретимся». К добру это или к худу?..

– Тут и гадать нечего, – уразумел отец Михаилы и обрадованно пояснил: – У государя на толковых людей глаз наметанный, заберет он тебя у нас. Будет тебе, Мишка, мое отцовское благословение – служи государю верой и правдой! А мать – что мать? Она и при добром случае от разлуки с тобой слезами будет умываться…

– Да куда ему! Как пылинка затеряется… Не увидит света белого, – простонала мать.

– Она уже куксится. Полно хныкать! – прикрикнул на нее отец. – Или он один? Да разве наши архангельские где растеряются? Им всякая нелегкость под силу. Не зря нынче его величество сам отбирал крепких парней, здешних и холмогорских, учить за границей делу мореходному по всем правилам. – Старик стал перечислять знакомых ему людей, облюбованных Петром для учения в Голландии: – Андрюшку Пустошкина, Петьку Мелехова, Евдокима Раковцева, Борьку Худякова, Фролку Манилова, Гришку и Яшку Голенищевых, да всех-то десятка три, не меньше, отобрал. А как на корабль садились, с песнями да припляской уезжали. Не дурни, сумеют набраться, чего от них царь хочет. Не зря денежки за дорогу и учение тратятся. И тебе так придется, сын. Не трусь – не робей. Смышленостью тебя бог не обидел. Да будет воля его… Сколько копеек-то нынче зашиб с книжек?

– Не утаю, батя. С лихвой поторговал: присчиталось мне за труд без пяти алтын рубль. Вот они, забирай до копеечки…

В то лето Петр с войском отбыл из Архангельска в Соловки, а потом, через Нюхчу, к Онежскому озеру и на Ладогу.

Не был забыт царем Михайло Аврамов. Отправившись на попутных барках с иноземными приказчиками и товарами по Двине и Сухоне, где-то бурлацкой силой, где-то лошадьми тянули лямку, а когда и под парусами шли, – увидел и познал тогда Михайло, в какой далекой крайности обретается родной Архангельск от Вологды и Москвы.

Сопроводительная грамота в сундучке с хлебными сухарями была бережно завернута в вышитый рукотерник. А на бумаге приказание – быть ему, Михайло Аврамову, в Москве при Оружейной палате дьяком, сведущим в познании книжных и художественных дел…

Оружейная палата в Москве уже в ту пору славилась не только богатейшими сокровищами искусств, но она еще, как рассадник русской культуры, имела мастеровых людей, отличных умельцев, чеканщиков и филигранщиков из Устюга и Сольвычегодска, живописцев-изографов из Вологды, Ярославля, Владимира и Новгорода, литейщиков и оружейников из Тулы…

Восприимчивому архангелогородцу Михайле Аврамову было чему здесь поучиться.

Прошло десять лет с того времени, как, по милости Петра, Аврамов покинул Архангельск и служил дьяком, ведавшим хранилищами единственного в стране музея. За эти годы пребывания в Москве он изучил печатное дело и, видимо, не раз еще был в книжных делах примечен Петром.

Первая типография в Петербурге, повелением Петра, возникла в 1711 году. Для начала она была оборудована одним печатным станом, привезенным из Москвы.

Книги выходили неспешно, с великой осмотрительностью. Директор типографии Михайло Аврамов, как того и ожидал Петр, познал в Оружейной палате и на Печатном дворе все «художества», относящиеся к печатанию. Начитанный и преданный любимому книжному делу, Аврамов, облеченный доверием государя и контролируемый им, приступил к изданию книг.

Аврамов начал свою книжную деятельность с печатания книги, называемой «Краткое изображение процессов или судебных тяжб. Против римскоцесарских и сазонских прав учрежденное».

В январе 1712 года, еще до выхода первой книги в Петербурге, Михайло Аврамов тиснул в одном экземпляре собственные стихи, посвященные прославлению побед Петра. Печатный текст стихов художественно разрисовал гравер Алексей Зубов, работавший при типографии. (Ныне уникальный лист приветственного стихотворения хранится в Русском музее в Ленинграде.) Это были самые первые стихи, посвященные деяниям Петра. Сочинитель Михайло Аврамов, обладавший для своего времени достаточной грамотностью, в стихосложении был не весьма искусен. Держась высокого «штиля» и именуя себя «последним нижайшим рабом», он писал:

Дальше, отметив военные заслуги Петра, автор завершил вирши пожеланием:

Позже в отчете за пятнадцать лет книжного дела в Петербурге Михайло Аврамов писал:

«Дело типографское учинено здесь токмо для лучшего обучения русского народа, чего ради и мастеры иноземцы из Риги и Ревеля были высланы, с которыми отправлялись во флоты корабельные и галерные сигнальные книги и листы и прочие гражданские науки и на иностранных языках книги, что ныне и одни российские мастера отправляют; также и пунсонному и словолитному делу из русских людей пунсоны делать и литеры отливать обучались мастерством не хуже иноземцев, а гридорованных дел мастеры и живописцы здесь же в делах тех, а наипаче в рисовании, наилучшую получили науку… И хотя сия типография наиболее для обучения в общую народную пользу российских людей учинена, но к тому же и разных книг и прочих дел по сей 1726 год на 49 528 рублей 3 с половиной копейки напечатала…»

Без повеления Петра и без его предварительного просмотра дозволялось печатать только мелочи – объявления, табели, инструкции, приветственные и поздравительные грамоты, таблицы и копии указов. Книги, а тем более светские книги, требовали пристального и понимающего взгляда.

Аврамов, по сути дела, выполнял роль издателя и цензора. Есть примеры, когда директор типографии, весьма верующий человек, предостерегал от издания «крамольных» книг даже самого государя.

Как-то, отлучаясь на долгое время из Петербурга, Петр позвал к себе Аврамова и передал ему рукопись, переведенную с немецкого Яковом Брюсом.

– Сия вещь – сочинение зело ученого мужа Христиана Гюйгенса, – сказал Петр, – перевел и прислал нам Брюс, речется «Книга мирозрения или мнение о небесно-земных глобусах и их украшениях». Пусть люди ведают, что такое есть мироздание. Печатай одну тысячу и двести экземпляров. Приукрась книгу гравюрами Зубова или другого достойного мастера.

– Будет исполнено, ваше величество. Жаль, вскорости не можно сделать: мелкие делишки тому помехой служат…

– Какие? Назови, – потребовал Петр.

Пригибая пальцы, Аврамов начал перечислять:

– Копия указа о пошлинах с отпуска хлеба да еще книга «Устав воинский о должности генералов…». Есть к печатанию «Грамота Константинопольского патриарха Иеремии о разрешении вкушать мясо во все посты, кроме недели перед причастием»…

– Преважнейший документ! – усмехаясь, перебил Петр директора типографии. – Словно брюхо у нас не ведает того, что ему потребно и здравию полезно. Ладно! Печатай и патриарха, да не осуждают меня попы и подпопки за нарушение постов. Что еще?

– «Юности честное зерцало или показание к житейскому обхождению». Сия книжица на спасов день в продажу выйдет…

– Доброе дело. «Зерцало» надобно весьма и взрослому люду, а недорослям особливо. После «Зерцала» тем же шрифтом печатай Брюсов перевод «Мирозрения». В мое отсутствие кабинет-секретарь Алексей Макаров над тобой голова и советник…

Придя домой, директор типографии разложил на столе рукопись и приступил к чтению. Но чем дальше читал, тем больше дивился и возмущался. Что же такое нехристь Брюс подсунул царю? Да читал ли сам Петр сие богопротивное паскудство?.. А если не читал перевода, тогда мне быть в ответе пред царем и богом…

Было над чем призадуматься первому питерскому книгопечатнику. В «Книге мирозрения», вопреки божьим законам и ветхозаветным церковным прописям, преподносилась читателям гелиоцентрическая система мира Коперника в доступном изложении Гюйгенса, допускалось существование иных миров во вселенной и возможность нахождения жизни, живых организмов на других планетах. Библейская версия о сотворении мира Саваофом в шесть дней подвергалась сокрушительному уничтожению. И надумал тогда Михаиле Аврамов отпечатать не 1200 экземпляров этой книги, как велел ему Петр, а только тридцать… Петр возвратился из-за границы и не в последнюю очередь заинтересовался делами типографии. Аврамов принес ему все отпечатанные экземпляры «Мирозрения» и доложил:

– Ваше величество, не могу, опасаюсь даже хранить в типографии противное богу безумство, переведенное сумасбродом Брюсом. Тиснул тридцать книжиц, не казните меня за это… А ежели угодно милости вашей – печатание можем продолжить.

– Что ж, Михайло, может быть, ты и справедливо судишь: не всякому такую книгу в руки дашь. Но мы не веки вечные должны невеждами быть, когда другие о том давно ведают. Пора и нам заблуждения искоренять из народа. Однако и тридцати книжек пока довольно станет. А как понадобится – прибавку напечатаем…

Семь лет в узких кругах Петербурга читали Брюсов перевод «Космотеороса» Христиана Гюйгенса, изданного Аврамовым. В 1724 году эта книга вышла в Москве. Начиналась она словами: «Во имя Иисусово, аминь» – дабы подобной оговоркой угодить особам духовным…

Служба в должности дьяка Оружейной палаты, а затем – директора первой Петербургской типографии вывела Михаила Аврамова в статские советники. Вращаясь среди привилегированных особ, Аврамов почитался человеком образованным. Он сумел стать зятем любимца Петра кабинет-секретаря Алексея Макарова. Выгодной свадьбой приумножил свои, добытые правдами и неправдами, богатства. Роскошная жизнь в новой столице, избыточные доходы разлагающе подействовали на тридцатилетнего книжника, предавшегося щегольству, пьянству и распутству. Потом он подпал влиянию монахов и духовенства старого уклада и каялся во всех своих прегрешениях, плотских и духовных:

– Из-за проклятых денег, не ведая куда их девать, тратил оные на пьянство и блуд и на прочие безумные дела и злодейства…

Противники Петровы, приверженцы старой веры, сторонники сохранения власти патриарха всея Руси, говорили:

– И пьянство, и блуд, и всякое пресыщение телесное не суть грехи тягчайшие. Кайся и беги от грехов тяжких духовных. Не послушай словеса Феофана Прокоповича, составившего еретическое «Первое учение отрокам»…

В припадке покаяния Аврамов, следуя заветам и поучениям неистового протопопа Аввакума (сожженного в Пустозерске), возомнил себя последователем старообрядчества, каялся и проклинал себя:

– Грешен: языческих писак Овидия и Вергилия с упоением читал… Грешен: исполняя волю царскую, печатал и читал преступную и богомерзкую книгу, переведенную с Коперника, о том, что земля якобы вокруг солнца пляшет… Господи, научи, как искупить мои тягчайшие прегрешения…

И надумал тогда, не без влияния монахов, кающийся книжник Аврамов сочинить свои молитвенные тетрадки, перечеркнуть ими дерзкие поучения нового духовного регламента, составленного при участии Петра архипастырем Прокоповичем.

В этих печатных тетрадках Аврамов тиснул обязательные ко всеобщему изучению тропари и молитвы, десять заповедей, символ веры, псалом пятидесятый и приписал к сборнику: за изучением молитвослова выборными судьями должен соблюдаться контроль над всем народом.

Размножение аврамовских тетрадок с припиской о принудительном всеобщем изучении молитв преследовало цель – отвлечь внимание народа от петровских нововведений и той светской литературы, что стала выходить в Петербурге и Москве. Петр, доверяя Аврамову, не обратил серьезного внимания на его молитвенные тетрадки и не предугадал в них злокозненного подвоха против просветительных деяний Прокоповича.

Пока был жив Петр, книжник Аврамов продолжал возглавлять печатное дело первой, постепенно расширяющейся типографии.

Но скрытая старообрядческая злоба уже клокотала в нем, хотя из боязни царского гнева он хитрил и не решался открыто осуждать Петра за преобразования в православии и общественной жизни.

Отстраненный от своей должности после смерти Петра, кающийся в своих прегрешениях бывший книжник Михайло Аврамов превратился в свирепого, усердного, не по чину и не по разуму, защитника старых порядков. Он стал преподносить императрице Анне Иоанновне проект за проектом о восстановлении нарушенного Петром патриаршества.

Шесть лет находился бывший книжник под следствием и наконец за «жажду аввакумовского подвига, за грубые и предерзостные суждения» угодил в Охотский острог.

В это же время подвергся преследованию и его шурин, когда-то влиятельный кабинет-секретарь его величества вологжанин Алексей Макаров. Заступников у Аврамова не оказалось…

Елизавета Петровна, став царицей, помиловала его и вернула из ссылки как невинную жертву бироновщины. Но не таков оказался искатель аввакумовской славы Аврамов. Снова и снова он стал писать резкие, с аввакумовскими выражениями, письма-проекты против петровских реформ.

– Прилично заградить нечестивые уста, – говорил он, возражая против повторного издания «Книги мирозрения» Гюйгенса и «Разговоров о множестве миров» Фонтенеля.

За противные суждения Аврамов был нещадно расспрашиваем в Тайной канцелярии. Затем несколько лет томился он в застенках Петропавловской крепости, до безумия упорствовал, но не сдавался.

Стойкость Аврамова изумляла начальника Тайной канцелярии Шувалова; последний намеревался отправить его «спасаться» от житейских пороков в отдаленный монастырь. Но опоздал. Бывший книжник петровских времен, изменивший благому книжному делу, арестант Михайло Аврамов умер в тюрьме семидесяти лет от роду…

Источник: litresp.ru

29 Июля 2015

Пётр I не только в российской, но и мировой истории занимает значительное место. С его именем тесно связана и история Архангельска. Трижды он побывал на Двинской земле. 30 июля 1693 года Пётр I впервые прибыл в Архангельск, поселился на Мосеевом острове, где для него и для свиты был устроен дом. Свыше двух месяцев провел он в Архангельске. В это время в Соломбале была заложена первая государственная судостроительная верфь и начато государственное судостроение. Царь собственноручно заложил торговый морской корабль «Св. Павел».

Во время второго посещения Архангельска Петром I в мае 1694 года состоялся торжественный спуск  этого корабля на воду. Довелось царю в этот приезд совершить путешествие в Соловецкий монастырь, которое чуть не закончилось трагически. Яхта, на которой был Пётр I с сопровождающими, попала в жестокий шторм. Во многом благодаря опыту и знаниям кормщика Антипа Тимофеева кораблекрушение удалось избежать. В память о спасении Пётр I отблагодарил Тимофеева значительной суммой денег, собственноручно установил памятный крест на берегу Унской губы, где вышел на берег, пожертвовал 1000 рублей на новый пятиярусный иконостас в Преображенский собор Соловецкого монастыря.

В декабре 1700 года им подписан указ о строительстве близ Архангельска Новодвинской крепости, которая сыграла большую роль в начавшейся Северной войне. В бою 25 мая 1701 года русские одержали первую победу над морскими силами шведов.

В мае следующего года Пётр I с большой свитой, гвардейскими батальонами в третий раз прибыл в Архангельск. Поселился в специально срубленном для него домике напротив Новодвинской крепости, чтобы лично руководить её строительством. В августе месяце после посещения Соловецкого монастыря вместе с сопровождавшими его гвардейцами от деревни Нюхча совершил легендарный переход по «Государевой» дороге к Онежскому озеру. Волоком были перетащены два фрегата, которые сыграли значительную роль в новой победе русской армии – взятии крепости Нотебург (Орешек). Указом Петра I от 18 декабря 1708 года в России образованы первые восемь губерний, в том числе Архангелогородская. С началом строительства Санкт-Петербурга роль Архангельска, как первого морского порта государства, начинает сокращаться. Центром внешней торговли становится новая столица.

В Архангельской областной детской библиотеке им. А.П. Гайдара есть немало книг об эпохе Петра I. Это и художественные произведения, и познавательная литература. Читатели могут с ними познакомиться, узнать подробнее историю своей страны и родного края. Ждём вас!

  •  Беспятых Ю.Н. История знаменитого сражения
  • Герман Ю.П. Россия молодая

  • Каштанов Ю. Эпоха Петра

  • Коничев К.И. Петр Первый на Севере

  • Крестинин В.В. Краткая история о городе Архангельском

  • Крутогоров Ю. Петр I

  • Огородников С.Ф. Очерк истории города Архангельска

  • Толстой А.Н. Петр Первый

  • Тревожные годы Архангельска. 1700–1721: Документы по истории Беломорья в эпоху Петра Великого

  • Фруменков Г.Г. Петр I на Севере

Источник: www.aodb.ru

30 августа 1721 года со Швецией был заключен Ништадтский мир. «Петр… завладел всем тем, что было абсолютно необходимо для естественного развития его страны», – писал К. Маркс.

В начале 1722 года Петр приехал в Преображенское и пребывал некоторое время там в своем царском дворце. Встречен он был москвичами с достойным блеском и торжеством. И, как свидетельствуют современники Петровы, государю-императору наиболее всего понравилась иллюминация около дома герцога Гольштинского, зятя Петра Первого. Искусные мастера изготовили к приезду императора художественную арку, освещенную разноцветными огнями. А по сторонам арки изобразили Ивана Грозного и Петра Первого. Под одним подпись гласила: «Начал», под другим: «Совершил».

Над вратами, в когтях двуглавого орла, щит с вензелем Петра. И тут же символические статуи, долженствующие означать характерные черты императора: бдение, разум, храбрость и правосудие. Кое-кому из москвичей не приглянулось сравнение Петра с грозным царем и слышался ропот:

– Да не всуе ли будет нашего государя, отца отечества, ставить рядом с жестоким и грозным царем? Справедливо ли сие изображение?

Забеспокоился было и герцог Гольштинский: а вдруг да не угодил его величеству? Во время проезда Петра герцог вышел его встречать; изъявив чувства любезности и преданности, выразил и извинение:

– Простите, ваше императорское величество, по причине поспешности и недостатка ваятелей и живописных дел мастеров, не смог я изобресть более лучшую и более достойную красоту ради вашей встречи. Помилуйте и рассудите, так ли совершено?

Петр обнял герцога и тогда изрек известные по писаниям слова:

«Сия выдумка и изображение суть наилучшие из всех, кои я во всей Москве видел. Ваша светлость представили на оной мои мысли. Сей государь, – указал Петр на изображение царя Ивана Грозного, – есть мой предшественник и образец. Я всегда представлял его себе образцом моего правления в гражданских и воинских делах, но не успел еще в том столь далеко, как он…»

В те дни, находясь в Москве, Петр уделял трудам многое время, а торжествам и утехам короткие часы.

Император учредил тогда в Москве полицию во главе с полицеймейстером, утвердил табель о рангах, разработал перечень обязанностей фискалов – государственных чиновников, осуществлявших контроль и надзор за деятельностью административных лиц, учредил должность генерального прокурора. Указал вести надзор за заповедными корабельными лесами, а за самовольную посечку тех лесов строго наказывать виновных: вырезать им ноздри и высылать на каторгу.

Игуменам и архимандритам монастырским повелел собирать летописи монастырские ради составления истории российской.

Кто-то из ученых мужей сказал Петру, что о России уже много написано за границей.

Петр, возражая ему, ответил:

– Могут ли они что-нибудь писать о нашей древней истории, когда мы об оной ничего еще сами не печатали? Может быть, они тем нас вызывают издать что-нибудь об оной лучше. Я знаю, что истинные древней России источники скрываются везде по нашему государству, а особливо в монастырях у монахов. Давно уже я думал сохранить оные от совершенной утраты и хорошему историографу подать случай написать истинную Российскую древнюю историю, но всегда находил в сем намерении препятствие.

Тогда же, совместно с искусным литератором Феофаном Прокоповичем, Петр создал знаменитый печатный труд, именуемый «Правда воли монаршей о наследнике державы своей». По сути это был теоретически и исторически обоснованный устав о наследовании престола.

После многих больших и малых дел в Преображенском Петр заболел. Участились припадки. Однако в постель он не лег, а поехал для поправки своего здоровья испробовать минеральные воды, открывшиеся на железных заводах в Малоярославском уезде. Заводы находились за девяносто верст от Москвы по Калужской дороге и принадлежали купцу Вернеру Миллеру. Испытав на себе минеральные воды, Петр не только осмотрел железоделательный завод, но собственноручно вытянул полосу железа в несколько пудов.

– Почем платишь с пуда? – спросил он заводчика Миллера.

– По алтыну, ваше величество.

– Будь любезен, уплати мне за труд. Я на эти деньги башмаки себе куплю.

Два мастера – датчанин Марселиус и голландец Акем, видевшие, как в поте лица старался Петр над вытягиванием железа и как он ловко работал при этом тяжелым молотом, сказали:

– Такому кузнецу можно и подороже заплатить…

Заводчик предложил по червонцу с пуда. Петр отказался:

– Заплати наравне с другими…

По возвращении в Преображенское, среди прочих бумаг Петр обратил внимание на сообщение с онежских заводов об изготовлении тысячи фузейных стволов из олонецкого железа и тысячи из, железа сибирского, и что требуется на стрельбах испытать, кое железо крепче и каких зарядов пороха те фузеи не выдерживают.

Петр решил без промедления поехать на Север к онежским заводам через Вологду и Кириллов-Белозерский. Передав все текущие дела кабинет-секретарю Макарову, Петр в сопровождении небольшой необходимой в попутных делах свиты зимним путем выехал из Москвы в Вологду.

Через каждые тридцать верст Петру и его свите подавались сменные быстроходные лошади. Их запрягали в открытые обычные сани с надежными оглоблями и завертками. Только для самого государя от Москвы до Заонежья был несменяемый обитый кожей возок со слюдовыми оконцами и двуглавым орлом на двернице.

Вологда, по тем временам, была городом немалым, «первостатейным», входившим в разряд городов, в которых насчитывалось свыше двух тысяч дворов. В подобных городах полагалось быть во главе управления одному президенту и четырем бурмистрам.

На трех вологодских посадах – Верхнем, Нижнем и в Заречье – находилось тогда изб и избушек около двух тысяч, горниц да светлиц около семисот. Светлиц, в отличие от городских изб с большими светлыми окнами, было всего только сорок, и построены они были иноземцами.

Еще с первых приездов в Вологду Петр облюбовал для своих остановок светлицу каменную на берегу Вологды, около церкви Федора Стратилата. Остановился он здесь и в этот приезд. Но тогда уже не было в живых ни старика, голландского купца Иогана Гутмана, ни его сына, а хозяйничала, продолжая торговое дело свекра и мужа, вдовствующая дородная, красивая лицом и не бедная умом Катерина Ивановна, дочь Форколина. У нее в светлице и остановился Петр.

Дорого, ограничено спешными делами царское время. Не мешкая у вдовы Гутманши, Петр сразу же отправился в собор отстоять молебствие с многолетием.

В келье епископа Петр пил рейнское за собственное здравие и за процветание купеческой Вологды.

Стены архиерейской кельи были увешаны сплошь иконами в окладах и без оных. На передней стене, супротив сидевшего государя, висел портрет его величества.

– Зело хорош. Искусен, – похвалил портрет Петр. – Вот таким я был в Полтавском сражении. И кафтан тот самый. Только правая пола у меня не была тогда отогнута. В бою бываешь застегнут на все пуговицы. И почерк изографа будто знакомый, а кем портрет писан – не ведаю…

Епископ, довольный похвалой, улыбнувшись, ответил:

– Строгановского живописца работа – парсунника Степана Нарыкова. Восемь рублев заплачено. Почитаю, что даром.

– Как же, как же! – удивился Петр. – Теперь я вспомнил! Нарыков, мастер парсун. Когда-то писал он парсуну владыки Афанасия, епископа Холмогорского и Важеского. Жив ли тот Степан Нарыков?

– Жив-здоров, ваше величество, – ответил епископ радостно. – И ведомо нам, что ныне тот изограф обретается в вотчине Строгановых у Соливычегодской, и уже не парсунник стал, а иконописец. Зело борзо трудится над росписью иконостаса во Введенском монастыре. Там же, у Строганова. И чуял я от людей понимающих, что свихнулся Нарыков по малости. Нелепо стал писать Христа и богоматерь и святых праотцов наших: не утружденными, не сухонькими, а на лад европейский – тучными, веселыми, на витязей похожими, а богоматерь – полуобнаженной с голеньким младенцем. Да подобает ли, ваше величество, так-то, вопреки древним обычаям?..

– Подобает, – не задумываясь, ответил Петр и стал набивать табаком трубку. Хотел прикурить от висевшей над ним в переднем углу лампады, да тут же раздумал и сердито сунул трубку в кисет, завернул и положил в широкий карман темно-зеленого камзола. Повторил: – Подобает писать и вопреки старым уставам. Не требует господь бог от слуг своих придумывать, якобы в угоду ему, плотские мучения, издевательства и самоистязания. Не в том спасение. Хиленькие юроды и тунеядцы монастырские только и могут, что лбами о пол бить, а хребтами клопов давить. А богу и православному царю угодны такие слуги, чтоб кроме молитв и самоизнурения полезный труд любили, а случись быть напасти, так чтобы всей силой на врага рушились и били крепко, как то бывало в Троице-Сергиевой лавре. Глупо некогда поступили ваши прилуцкие монастырщики, позволив себя живьем в огне спалить в «смутное время». А надобно бы им зубом и ногтем, до последней капли крови отбиваться от ляхов, и литовцев, и русских воров. Не было, видно, средь них людей крепкого сложения и сильного духа. А хиленькие юродцы чем могли противостоять? Нужна сила-мощь и оружие. Вот я еду на онежские заводы новые пушки и ружья пробовать боевыми зарядами. Часть их придется и Окраинным монастырям выделить. В Соловки, например… Кто бывал там, знает, какую мощную твердыню из камня дикого поморские мужички воздвигли. Правду сказано: на бога надейся, а сам не плошай. Врагам та крепость не по зубам была и будет. Молитвой да крестом только от черта оборониться можно. Пусть так, не перечу. Но случалось мне еще в молодости из бесноватых дур беса изгонять не крестом, а кнутом. И ведь – помогало! Ибо у кнута хвост длиннее, нежели у черта!..

Бургомистры и купцы угодливо засмеялись. Епископ соблюдал окаменелое спокойствие.

После трапезы Петр сказал купцам, что он в Вологде задержится самую малость времени, осмотрит город, выслушает подьячих, а также купцов, у которых есть к нему дела докучливые. И поедет дальше. На что купцы вологодские ответили государю:

– Вологда хиреет из года в год, многие купцы и работные, смышленые до разных дел, люди подались и ушли навсегда в новую столицу Санкт-Петербург. Такова воля божья и государева.

– Не жалуемся, ваше величество государь, жить можно. В Вологде все есть в достатке. Только свободного торга нам не хватает, – начал свое слово от купечества Сидор Овсяников и подсунул Петру челобитную грамоту, а в ней изложена была просьба:

«Я, купец Сидор Овсяников с товарищи, прошу у Вашего Величества дозволения покупать всякие товары, кроме пеньки, в других городах и уездах, кои вокруг Вологды, а рогожи в Пучеге и отправлять в Архангельск…»

Петр бегло взглянул на грамоту и, вернув ее просителю, сказал:

– Отошли в Преображенское своему земляку, кабинет-секретарю Алешке Макарову, да пусть он от Коммерц-коллегии потребует учинения резолюции на сей предмет. Разрешаю…

При выходе из кельи Петра и его свиту сопровождали купцы. У ворот стояли солдаты-часовые. Петр хотел было шагать к царскому возку, но увидел у ног своих упавшую на колени женщину и рядом с ней парня лет шестнадцати. Остановился.

– Государь! Выслушай, не вели моего мужа казнить, оборони его от мучений и пыток!.. – возопила просительница.

– Не место здесь! Не место! – заворчал на бабу подьячий из судейской избы. – Вот ведь какая, бросилась на пути мешать его величеству. – И, взяв за плечо, потащил ее в толпу.

– Подожди, в чем суть да дело? – спросил Петр женщину.

Женщина рыдала, не в силах больше слова сказать. Тогда сам епископ Павел, заступаясь за нее, сказал:

– Это дьяконица, жена бывшего протодьякона Матвея Непеина, коего по доносу, закованного в цепи, увезли в Москву в тайный Преображенский приказ.

– В чем же его провинность? – спросил Петр.

– Ваше величество, – вмешался тогда бургомистр Овсяников, – мне ведомо, в чем дело: Матюха Непеин, будучи протодьяконом, в нетрезвом виде, дозвольте мне не повторять его гнусных слов, звание императорского чина толковал во вред и в поношение государева величества с упоминанием слова «антихрист». За то он расстрижен, следствию, суду и наказанию подвергнут…

– И отправлен в Преображенский приказ?

– Так точно, ваше величество.

Тогда отрок-подросток Родион, сын заключенного Непеина, упал перед царем на колени и, соблюдая выдержку, смело заговорил:

– Ваше государево величество, царь-батюшка, именем покойного предка нашего Осипа Непеи я и моя матушка молим вас – не казните моего отца. По дурости он, по пьяному делу страдает… А вспомните, ваше царское величество, какие славные дела совершал прадед отца моего Непея, будучи при Грозном-царе первым послом в Англии, какую пользу принес он отечеству… Ради его светлой памяти не велите, государь, казнить моего отца. Накажите, коль виновен, но живым на покаяние оставьте…

– Встань, парень, встань, я запретил всем подданным на коленях излагать свои слезницы и всякие докуки. Понял я твою просьбу. А что, владыко, – обратился Петр к епископу, – вправду ли под следствием находящийся есть потомок того самого Непеи?

– Проверено, государь, по всей родословной, правда сущая, ваше величество…

– Тогда успокойте дьяконицу и этого отрока. А ты, – сказал Петр стоявшему вблизи от него офицеру-советнику, – дай знать моим именем в Преображенский приказ, чтоб при допросах того Непеина дурость от политики отличили и, не вырезая ему язык и ноздри, отослали навечно в Соловецкий монастырь. Пусть замаливает свои грехи да и без дела там не окажется.

Затем Петр простился с епископом, сел в приготовленные для него раскрашенные сани, с ним рядом бургомистр Овсяников, и поехали на паре вороных в объезд по всей Вологде.

Матерый кучер, натянув вожжи, тихонько посвистывал, сидел на передней беседке как вкопанный, не осмеливаясь обернуться на государя. У Соборной горки спустились на реку, на расчищенную по льду дорогу, и в сопровождении верховых стражников легкой рысцой помчались между берегов в сторону Турундаевской пригороды и Кобылина-села. По пути бургомистр на расспросы Петра пояснял:

– Городок-то наш, ваше царское величество, не последняя спица в российской колеснице. Кое-чем богат, кое-чем знатен. Да вот из-за долгой войны да ради возвеличения новой столицы по малости в упадок клонится. Однако мы на то не в обиде, ваше величество. И то добро, что есть: лавок торговых с полтысячи. Кожевенного заводу десятка три. Пивоварен да квасных заведений двадцать. Прядилен тоже столько. А гляньте по заречью – у самого берега кузниц да бань всех не счесть… Меленок-ветрянок по закраинам города не упомню и сколько…

– Было сорок, стало тридцать четыре, – не оборачиваясь, ответил кучер. – Шесть от сильного ветра рухнули.

– Церквей у вас больше, чем мельниц, – заметил Петр.

– Да, ваше величество, одних попов в Вологде на сей год значится вместе с дьяконами девяносто восемь.

– Густо. Можно бы и приубавить. У меня в Санкт-Петербурге столько их нет.

– Так ведь много ли годков Питеру-то, ваше величество? А Вологда Москве ровесница. Недаром Грозный-царь ее хотел столицей сделать в укор боярству…

– Эх, голова, голова, – усмехаясь, заметил на это Петр. – Да будь у Ивана Васильевича Балтийское море в руках, он о Вологде как о столице и не подумал бы…

– Оно пожалуй…

– Впрочем, на вологжан я не в обиде, – заговорил Петр, как бы вслух размышляя и к бургомистру не обращаясь. – Стойкий народ вологжане. И в боях отличались крепко, и крепости строить они добрые мастера, и колокольной меди на пушки собрали сверх меры. И доверять кому-кому, а вологодским всегда можно. В самом деле, не зря сегодня мне напомнили о Непее… Славен был первый Наш посол в Англии. А Савватеев – купец с Устюга? Молодец молодцом! До самого Китая пробрался с нашим товаром. Через всю Сибирь мягкую рухлядь и алмазы провез, с выгодой продал и дешево китайских товаров закупил. Более двухсот тысячей рублев дохода за одну поездку дал казне!.. Такого торга еще не бывало. Разумеется, Иван Прокопьев Савватеев и в свой карман положил немало. Не в укор ему будь сказано. Наше время такое: не бояре с духовенством, а купцы да промышленники украшение и подпора государства…

Купец Овсяников слушал царя и втайне завидовал устюжанину Савватееву, а что касается посла Непеи, то ни о нем, ни о его заслугах он даже смутного понятия не имел. Вроде бы чуял имя такое – Непея, а кто он, чем был заметен и знатен, неудобно и стыдно спрашивать об этом самого государя. «Потом уж от епископа или кого-либо разузнаю…»

По берегам реки Вологды вплотную бревенчатые, крепкие постройки: прядильни и мыловарни, амбары и конюшни, а повыше, вперемежку с церквами, – кельи, клети и дворы коровьи. В одном месте, вблизи села Кобылина, приглянулись Петру конюшни и сенники, расположенные, в отличие от других построек, аккуратно и в опрятности.

– Это голландского подворья, – поведал Петру Овсяников. – Ох и любят они чистоту и порядок, а кони у иноземцев не чета нашим, наши для дела, а у немчуры для показу и бахвальства. Что те звери, ваше величество, ни под седло, ни в оглобли не обучены.

– Сворачивай, посмотрим!.. – приказал Петр.

Голландские поселенцы рады такому случаю. Сам русский Царь пожаловал к ним и просит показать лошадей. С превеликой охотой иноземные купцы раскрывают перед царем ворота конюшен. Петр хвалит породистых, красивых коней и замечает, что одно стойло заперто на крепкие засовы, а за бревенчатой стеной, гремя цепью, бьет неугомонно копытами в ворота скрытый конь.

– Покажите и этого, – обратился Петр к владельцу конюшни. – За какие провинности сей конь у вас на особицу содержится?

– Совсем дикий жеребец, опасно выводить из стойла, в двое рук удержать трудно…

Вывели. Конь впрямь – шальной. Мотнет головой – конюхи летят от него в стороны. На дыбы встает – железные удила не сдерживают. Застоялся в четырех стенах, а теперь, на воле, налитые кровью глазищи искры мечут. Сказочный, богатырский – да и только.

– Под седлом ходил? Опробован?

– Нет, ваше величество.

– Оседлайте. Я прокачусь.

– Помилуйте, ваше величество, убьет… Это же зверь, истинный зверь!

Петр был чуть-чуть под хмельком, раззадорился на коня:

– Седлайте. Я ему гожий всадник.

– Убьет, не подвергайте себя опасности, – взмолился на коленях перед царем иноземец.

– Приказываю! – улыбаясь, сказал Петр и добавил: – Конь всадника узнает.

Двое держали коня под уздцы. Двое седлали, на глазок отмеривая стремянные ремни по росту государя. Конь озирался, как бы удивляясь, покрутился на месте, пофыркал и вроде бы успокоился.

– Готово! Ванюша, ты поскачешь на своем за мной, – приказал Петр денщику.

И тут можно сказать словами сказки: видели, как садился, да не видели, как ехал…

Никем не объезженный конь стремительно сорвался с места и понесся во всю жеребцовую силу и прыть по городским укатанным улицам. И никому из вологжан встречных и поперечных в голову не приходило, что носится на борзом коне сам Петр, а за ним – денщик-телохранитель. Висевшая на запястье плеть ни разу не понадобилась Петру. Конь смирился с наездником. Оказался скоро послушен. Проскакал на нем Петр по Верхнему и Нижнему посадам за четверть часа, а показались те минуты ожидавшей его свите за целую вечность. Как бы чего не случилось с государем, затеявшим такую отчаянную прогулку…

Но вот послышался топот копыт, и Петр с денщиком въехали на иноземный конюшенный двор.

– Оботрите пену с жеребца, – сказал Петр, – я же говорил вам, что конь меня узнает.

И долго об этой удали Петра-наездника ходили по Вологодчине устные предания, а потом по чьей-то находчивости об этом случае было даже рассказано в «Русском вестнике» ровно через девяносто лет после происшествия…

В тот проезд Петра через Вологду голландские купцы из «немецкой слободы» и Фрязинова пригласили к себе царя. Говорили ласковые речи, выпрашивали привилегий в торговых делах.

– Обращайтесь в Коммерц-коллегию, у меня другие сейчас заботы, – отмахивался Петр от их просьб. И только к ходатайству вдовы Гутманши, у которой имел пристанище, продиктовал своему писарю такую резолюцию:

«Иноземка Андреевская жена Гутмана вдова Катерина Иванова дочь Форколина о позволении ей покупать в Москве и других российских городах товары и привозить к городу Архангельскому по-прежнему против данной из Иностранной коллегии позволительной грамоты, которая дана за некоторые показанные его императорскому величеству услуги свекру ея торговому иноземцу Ивану Гутману, также не править с нея десятой доли за продажу товаров, которым торговали свекор и муж ея в прошлых годах».

На пиру у иноземцев не сиделось долго. Петр спешил в Кириллов, а оттуда в Заонежье к оружейному заводу и на марциальные карельские воды.

В сумерки, под вечерний колокольный звон, Петр со свитой выехал из Вологды. За Прилуцким монастырем широкий зимний тракт разделился надвое: направо – в Архангельск, налево – в Кириллов. Царский поезд свернул налево за верховыми стражниками, освобождавшими дорогу от встречных и попутных обозов.

В закрытых санях Петру показалось душно, да и ничего не видно, едешь, как арестант. Петр пересел в открытые расписные сани. Дышалось гораздо легче. Ехали быстро, с ветерком. Крутила-мела февральская поземка. За селом Кубенским усилился с озера ветер. Петр поднял высокий воротник бобровый, откинул голову на подушки и задремал. Крепко задремал. Сквозь сон чуял, как скрипели полозья саней. Мороз сомкнул царские ресницы. Не заметил Петр, как промахнули две большие деревни – Новленское и Никуленское. Очнулся около Сямского монастыря и закричал:

– Ямщик! Где моя шапка?!

– Шибко ехали, ваше царское величество, поди-ка слетела с головы…

– Как же так? Я – царь, а шапку потерял?

– У царя ничего не теряется, – обернулся ямщик. И, сняв со своей головы лохматую заячью шапку, обеими руками возложил на голову Петра.

– А сам-то как?

– Тряпицей обмотаю, не извольте беспокоиться, ваше величество.

В Кириллове Петр недолго задержался. Пока меняли лошадей, Петр побеседовал с игуменом о монастырских делах. Ни пребывание Петра, ни суть беседы с игуменом не были отмечены в записях монастырских. И только в соседнем Кириллово-Новозерском заботливый писец-монах в книге «вкладной» отметил кратко:

«Всепресветлейший государь наш, царь и великий князь Петр Алексеевич всея России изволил прибыть в Кириллов монастырь Новозерский, в четвертом часу дни, в первой четверти, изволил молиться в Соборной церкви, потом изволил ходить в ризницу и паки ходил в Соборную церковь с однем игуменом Пахомием… А из обители изволил отбыть в шестом часу дни, в третьей четверти».

Да еще известно из челобитной, что игумен Пахомий просил у Петра о подаче денег на церковное строение и пропитание монахов. И кто-то из богомольных людей осмелился доложить царю о прелюбодеяниях монахов и о том, что в монастырских нужниках часто находят туда брошенных убиенных младенцев – следы греховного монашеского блуда с приходящими богомолками и монашками. Эти жалобы людские был вынужден подтвердить игумен Пахомий, который кстати сослался, что такой грех не менее и в самой Кириллово-Белозерской обители происходит.

Петр разразился бранью за такие непорядки и, не испросив у Пахомия благословения в дальнейший путь, закрылся в царском возке наглухо, тронулся дальше.

В «Походном журнале 1722 года» в эти дни было отмечено:

13 февраля проехал Белозеро ночью.

14-го приехал на завод Петровский.

15-го приехал к колодезю Петровскому…

18-го их величества [стало быть, в этот день приехала на марциальные воды и Екатерина] зачали пить воду и были на освящении церкви св. Петра.[8]

Лечась марциальными водами, Петр не проводил время в праздности. Работал в токарне, вытачивал паникадило из моржовой кости. Часто встречался с управителем заводов Виллимом Ивановичем Геннином, одобрил его работу на оружейных заводах и произвел в генерал-майоры по артиллерии.

После этого Петр распорядился:

– Коль скоро и успешно дела наши идут на онежских заводах, а на Сестре-реке поспешают строить подобный оружейный завод, есть тебе, Виллим Иванович, надобность поехать за Каменный пояс для розыска спорного дела между Никитой Демидовым и капитаном Татищевым. От справедливого розыска будет зависеть – или их судить, или примирить. Да мало этого: займись там строением завода и Екатеринбургской крепости…

Слово царя – закон.

Геннин стал собираться в дальний отъезд.

Перед отправкой в путь он обратился к Петру с просьбой:

«Вашего императорского величества прошу, в которой Коллегии оные заводы ведать и кому при тех заводах командиром быть повелите, чтоб они попечение имели о вывозе из Англии каменного угля к якорному делу, також и о приготовлении простого угля к ружейному делу и железа и о прочем, что к другим делам надобно. Дабы тогда мастеровым людям не быть в праздности…»

Петр на это ответил собственноручной резолюцией:

«О каменном уголье учинить в адмиралтейской коллегии, а буде зачем нельзя будет, то делать и деревянными. Леса определить и отмежевать так, чтоб всегда было их довольно, сметяся, сколько надобно уголья и велеть год рубить рядом, и сколько вырубите, смерить места, и таких мест определить 25 или тридцать, дабы посеченное паки выросло».

Десять дней подряд Петр употреблял марциальные воды. Почувствовав себя окрепшим, он выехал на заводы испытывать в стрельбе фузеи. Посещал он и церковные службы, слушал и сам подпевал клиросникам, но мысли Петра не витали во облацех. Думал он о великих и малых государственных и мирских делах.

Однажды за обедней, в задумчивости, под монотонное чтение иерея, Петр проронил чуть слышно:

– Ох уж эти мне монастырские жеребцы!..

И, вспомнив о своем недавнем посещении Кирилловских монастырей, торопливо перекрестившись, Петр вышел из церкви.

В тот же день, между прочими делами своими, он предписывал Синоду дополнить духовный регламент пунктами об учреждении при монастырях госпиталей и о строгости порядков между монашествующими обоего пола:

«…Надлежит определить лазареты по всем тем монастырям, за которыми вотчины есть.

…Держать лазареты чисто и порядочно (взять пример из регламента Морского).

…Гостей, кажется, лучше принимать настоятелю в трапезе а не по кельям.

…К старицам по кельям ходить запретить. О молодых подумать в Синоде, понеже зело много есть убийства младенцев…»

Источник: librolife.ru

You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.