Смерть никона

– шестой патриарх московский и всея Руси. Род. в 1605 г. в семье крестьянина села Вельдеманова (Княгининского уезда Нижегородской губернии); в миру его звали Никитой. В раннем возрасте Никон много терпел от злой мачехи. Научившись грамоте, мальчик тайно ушел в Макарьев-Желтоводский монастырь, где усердно изучал книжную премудрость. Отец, узнав место его пребывания, хитростью вызвал его из монастыря. После смерти отца Никон женился, принял священство и получил приход в Москве. Смерть, в малолетстве, всех трех детей Никона сильно потрясла его и была принята им за указание свыше. Он уговорил жену свою постричься, а сам ушел на Белое море, где, 30 лет от роду, принял монашество в Анзерском ските, под именем Никона. Поссорившись с настоятелем из-за способа хранения собранных в виде подаяния денег, Никон вынужден был бежать. Чуть было не утонув в пути, он прибыл в Кожеозерский монастырь (в нынешнем Каргопольском уезде), поселился на уединенном острове и в 1643 г. был выбран в игумены.

В 1646 г. Никон отправился в Москву и, согласно обычаю, явился с поклоном к молодому царю Алексею Михайловичу. Понравившись царю, он был оставлен в Москве и посвящен в архимандриты Новоспасского монастыря, где была родовая усыпальница Романовых. Царь часто ездил туда молиться за упокой своих предков и еще более сблизился с Никоном, которому приказал ездить к нему во дворец на беседы каждую пятницу. Пользуясь расположением царя, Никон стал просить его за утесненных и обиженных. Это было по нраву царю, который вскоре поручил Никону принимать просьбы от всех искавших царского милосердия и управы на неправду судей. Никон занял исключительное положение в Москве и приобрел всеобщую любовь. В 1648 г. он был возведен в сан митрополита новгородского и усердно стал проводить идеи московских ревнителей благочестия, к числу которых принадлежали царский духовник Стефан Вонифатьев и будущие враги Никона – Неронов, Аввакум, Лазарь и др.; целью их было восстановление более живого общения между паствой и пастырями. Никон стал говорить проповеди, что было новостью, запретил в своей епархии «многогласие» (одновременное отправление разных частей службы многими голосами, ради ее ускорения), выступил против хомового, или «раздельнонаречного», пения, уродливо растягивавшего слова, ввел в богослужение пение на греч. языке, наряду со славянским, и, «на славу прибрав клиросы предивными певчими и гласы преизбранными», устроил, по киевскому и греческому образцу, «пение одушевленное, паче органа бездушного». Царь, услышав этих певчих, с которыми Никон приезжал в Москву, тотчас завел такое пение и в своей придворной церкви. По мысли Никона, многогласие и порченое пение были, наконец, запрещены повсеместно моск. патриархом Иосифом, по предварительном сношении с константинопольским патриархом. На испрашиваемые у царя средства Никон устраивал богадельни, а во время голода организовал раздачу пищи бедным. Несмотря на это, Никон не пользовался в Новгороде любовью вследствие чрезмерной строгости и взыскательности к подначальным духовным людям; да и миряне не питали к нему расположения за крутой властолюбивый нрав. Последний давал себя тем более чувствовать, что царь поручил Никону наблюдать и над мирским управлением, доносить ему обо всем и давать советы. В 1650 г. вспыхнул в Новгороде бунт, вызванный выдачей шведам хлеба и денег за перешедших к ним корел. Никон поименно проклял выбранных мятежниками правителей и укрыл у себя воеводу, за что был избит мятежниками. Царь, получив взаимные жалобы Никона и новгородцев, принял сторону Никона, которого называл в своих письмах «великим Солнцем сияющим», «избранным крепкостоятельным пастырем», «возлюбленником своим и содружебником». Видя, что строгостью нельзя потушить мятежа, Никон сам советовал царю простить виновных.

В 1651 г. Никон, будучи в Москве, убедил царя перенести мощи св. митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря в московский Успенский собор. Тайной целью Никона было при этом выставить преимущество дух. власти над светской. В грамоте, отправленной в Соловецкий монастырь, царь, по совету Никона, умолял святого разрешить царю Иоанну согрешение, нанесенное «нерассудно завистью и неудержанием ярости». После смерти патриарха Иосифа Никон, согласно царскому желанию, избран был в патриархи (1652). Никон стал отказываться; тогда царь, окруженный боярами и народом, в Успенском co6oре, перед мощами св. Филиппа, поклонился Никону в ноги и со слезами умолял его принять патриарший сан, на что Н, согласился под условием, что все будут почитать его как архипастыря и отца верховнейшего и дадут ему устроить церковь. Царь, а за ним власти духовные и бояре, поклялись в этом; имеются указания, что царь даже письменно обещал Никону не вмешиваться ни в какие духовные дела и считать решения патриарха не подлежащими обжалованию.

Шестилетнее управление Никона русской церковью ознаменовалось возникновением раскола (см.), непосредственной причиной которого считается предпринятое Никоном исправление церковных книг. В глазах раскола один только Никон был виновником нарушения древнего благочестия, и потому последователи господствующей церкви стали «никонианами». Действительно, Никон выказал наибольшую ревность к исправлении книг, но по существу дела, он стоял на той же почве, на которую церковные власти вступили еще при патриархе Иосифе. При исправлении церковных книг уже тогда стали обращаться к сравнению с греческими подлинниками; доказательства в пользу этого приема были приведены в предисловии к изданной в Москве в 1648 г. грамматике Мелентия Смотрицкого. Уже в 1649 г. трудился в Москве Епифаний Славинецкий, явившийся при Никоне (вместе с Арсением Греком) главным справщиком и действовавший в качестве переводчика не только в интересах церкви, но и на пользу гражданского просвещения. При Никоне авторитет греческого элемента только окончательно упрочился. Он искренне примкнул к идеям «Книги о вере» Нафанаила (см.), разошедшись в этом со сторонниками Стефана Вонифатьева. Убежденный в православии греков, Никон испытал наиболее сильное влияние со стороны пришлых в Москву греческих иерархов. Он перенес в Россию греческие амвоны, греческий архиерейский посох, греческие клобуки и мантии, греческие церковные напевы, принимал греческих живописцев и мастеров серебряного дела, строил монастыри по образцу греческих, словом, всюду выдвигал греческий авторитет, отдавая ему преимущество перед вековой русской стариной. Еще в бытность свою новгородским митрополитом Никон завел типографию в новгородском Хутынском монастыре, а в бытность свою патриархом перевел из упраздненного тогда в Белоруссии оршанского Кутеинского монастыря типографию в свой Иверский монастырь. Переселившиеся сюда старцы занимались переводами на русский язык литовско-польских хроник и др. книг, а также резьбой по дереву и переплетным делом; здесь развивалось и процветало изразцовое дело, приложенное Никоном к внешним и внутренним украшениям соборного храма в Воскресенском монастыре. О любви Никона к памятникам русского бытописания свидетельствуют дошедшие до нас обширные летописные сборники (Воскресенский и Никоновский; архиепископ Филарет Гумилевский признает последний сборник даже сочинением Никона, отмечая живость и одушевление рассказа), с его собственноручными подписями. Монастыри Никона были снабжены значительными по тому времени библиотеками, многие рукописи которых сохранились также с пометками руки патриарха. Он собрал в Москве не только древние славянские переводы церковных книг, но и другие книжные сокровища из разных монастырей России, а с 1654 по 1662 г. из разных монастырей Востока, по стараниям Никона, было прислано 498 рукописей, в числе которых были классические писатели (Гомер, Гезиод, Эсхил, Плутарх, Фукидид, Демосфен), византийские хроники, грамматики и т. п., назначавшиеся, вероятно для Греко-латинской школы, учрежденной Никоном в Москве под руководством Арсения Грека. Все это вместе взятое позволяет некоторым исследователям (Щапов, Иконников) видеть в Никоне прямого предшественника Петра Великого. Церковная реформа Никона и гражданская Петра I вызвали против себя одни и те же враждебные элементы, не допускавшие никакого новшества – но между обеими реформами та существенная разница, что Никон пользовался элементами греческими и южно-русскими (последними, как проводниками первых), а Петр Великий стремился сблизить Россию с западно-европ. миром, совершенно пренебрегая греческим.

В 1654 г. Никон собрал собор, которым было постановлено править богослужебные книги по древним греческим и славянским рукописям. Приговор собора не подписали епископ коломенский Павел и несколько архимандритов и протопопов. К ним присоединились Неронов, Аввакум и др., восстававшие против передачи дела исправления книг в руки киевлян и греков, православие которых, по общераспространенному в Москве мнению, считалось сомнительным. Никон обратился к константинопольскому патриарху Паисию с 26 «вопрошениями»; и между прочим, спрашивал, как поступить с ослушниками. Паисий известил, что ослушники подлежат отлучению, а также высказался за троеперстие (см. Крестное знамение). После этого Никон в 1656 г. снова собрал собор, на который приглашены были бывшие тогда в Москве антиохийский патриарх Макарий и митрополиты сербский, никейский и молдавский. Собор этот одобрил исправленный Никоном Служебник и книгу «Скрижаль»[1] и предал проклятию придерживающихся двуперстного сложения. Павел коломенский был лишен сана и сослан, Неронов, Аввакум, Логгин, Данило и др. подверглись ссылки или заточению. Впрочем, по отношении к богослужебным книгам Никон не был ригористом; он требовал от своих противников только покорности власти. Так, когда у него состоялось примирение с Нероновым, и последний заметил патриарху, что греческие власти не хулят старых Служебников, то Никон отвечал ему: «Обои де добры (т. е. и прежде напечатанные, и новоисправленные), все-де равно, по коим хощешь, по тем и служишь».

В личной судьбе Никона виднейшую роль сыграл его взгляд на значение патриаршей власти. По словам Ю. Ф. Самарина, Никон хотел «основать в России частный национальный папизм». «Священство царства преболее есть», – говорил Никон, подкрепляя свое мнение ссылками на разнообразные источники, не исключая и Вена Константинова (см.), которое было напечатано в изданной при нем «Кормчей». Взаимное отношение обеих властей он иллюстрирует примером Солнца и Луны, через которых «Всемогущий Бог показал нам власть архиерейскую и царскую». Патриарх, по мнению Никона, есть образ самого Христа, глава церкви, и потому другого «законоположника» она не знает. Патриарха не могут судить ни миряне, ни даже епископы, как его подчиненные; только собор патриархов компетентен для произнесения над ним приговора. Никон жалуется, что «государь расширился над церковью и весь суд на себя взял», тогда как многие дела должны подлежать суду церковному. С этой точки зрения Никон резко нападал на Уложение 1649 г. (ср. отзыв его в «Русском Архиве», 1886, II; есть известие, что в 1654 г. царь, по настоянию Никона, разослал воеводам выписки из номоканона с предписанием судить по ним уголовные дела), которому он еще больше ставит в вину подчинение духовенства светскому суду. В обширной патриаршей области Никон являлся полновластным распорядителем: он был изъят, со всеми своими служащими, монастырями и крестьянами, из ведения монастырского приказа. Вопреки Уложению, воспрещавшему патриарху и вообще духовенству приобретать недвижимые имения посредством покупки, царь дозволил Никону покупать новые земли и вотчины как на его собственное имя, так и для трех новых, основанных Никоном монастырей – Нового Иерусaлима (Воскресенский близ Москвы, основ. в 1655 г.), Иверского (близ Валдая, основ. в 1652 г.) и Крестного (близ Онеги, основ. в 1656 г.), – вотчины которых составляли, отдельно от патриарших, обширную область, всецело подчиненную лично Никону. Монастыри эти скоро превзошли даже древнейшие обители, между прочим, благодаря тому, что государь, по просьбе Никона, приписал к ним 14 монастырей, находившихся в епархиях других архиереев. В ведение Никона перешли и все приходские церкви, числом до 500, находившиеся в вотчинах Никона и приписанных к ним монастырей, с чем соединялось право суда, а также известные пошлины и дани. Получив значительные пожалования, Никон, однако, вменяет их ни во что: «И мы за милостыню царскую не будем кланятися… так как приимет (царь) за то сторицею и живот вечный наследит», – пишет он.

Крупным материальным средствам соответствовала и необычайная пышность, окружавшая Никона как в его церковно-служебной обстановки, так и в его домашней жизни. В административных делах Никон был строг и неумолим. Число запрещенных попов при Никоне было настолько велико, что местами некому было совершать требы. Для наблюдения за духовенством он имел своих подьячих и стрельцов; низшее духовенство жаловалось на тяжесть своей экономической зависимости, усиливавшейся от притязательных исполнителей воли патриарха. Наконец, своим высокомерием и властолюбием, своим беспрестанным вмешательством в мирские дела он вооружил против себя и бояр. Образа фряжского (латинского) письма он подвергал публичному осмеянию, польские костюмы у иных он прямо отбирал, у других (напр. боярина Романова) выманивал хитростью и сжигал. Была у Никона одна сильная опора в лице царя, но скоро он лишился и ее. В противоположность патриарху, царь Алексей любил отрешаться от стеснявших его условий власти и гораздо выше ценил духовные блага. Любя Никона и уважая патриарший сан, царь предложил своему «собинному другу» принять титул «великого государя» (по словам Никона – в 1654 г., но титул встречается уже в деянии собора о присоединении Малороссии в 1653 г.); некогда этот титул носил патриарх Филарет, но как отец царя (см. Двоевластие). В предисловии к Служебнику 1655 г. о царе Алексее и о патриархе H. говорится как о «богоизбранной и богомудрой двоице, за которую «вси живущие под державою их,.. и под единем их государским повелением… утешительными песньми славити имут воздвигшего их истинного Бога нашего».

В 1654 г., уезжая в поход, царь поручил Никону надзор за управлением и заботу о царском семействе, которое вместе с Никоном переехало, по случаю моровой язвы, из Москвы в Вязьму[2]. На время царского отсутствия из Москвы в 1656–57 гг., вызванного несчастной войной со Швецией (предпринятой под влиянием Никона), последний сделан был полновластным распорядителем по всем государственным делам. Но эти же походы, освободив на время царя от личного воздействия патриарха, являются началом падения Никона. Даже в пору наилучших своих отношений к царю Никон неохотно уступал его желаниям, если они противоречили его взглядам; так, Никон, не поколебавшийся проклясть купца за представление ему неправильного счета, отказался отлучать двух лиц, изменивших царю во время польского похода. Как ни был царь склонен к уступчивости, властолюбие Никона стало возбуждать в нем неудовольствие, которое усердно раздували ненавидевшие Никона бояре – Стрешнев, Никита Одоевский, Трубецкой, доказывавшие царю, что Никон умаляет его самодержавную власть. Летом 1658 г. Никон не был приглашен к обеду, данному во дворце по случаю приезда грузинского царевича Теймураза; окольничий Хитрово ударил патриаршего боярина, посланного разведать, отчего это произошло. Никон написал жалобу царю; царь ответил, что разберет дело, но расправы не учинил и свидания с патриархом избегал. 8 июля того же года царь, против обыкновения, не явился на патриаршее богослужение, а 10 июля прислал кн. Юрия Ромодановского объявить патриарху, чтобы его не ждали к литургии, что он на патриарха гневен за то, что тот пишется великим государем, и повелевает впредь так не писаться. В тот же день Никон торжественно заявил в церкви, что слагает с себя патриаршую власть, послал о том уведомление царю и остался в церкви ждать ответа. Царь лично не явился, а послал бояр, упрекавших Никона за то, что он именуется великим государем. После своего отречения Никон прожил в Москве еще три дня, чего-то ожидая из дворца, а затем уехал в Воскресенский монастырь.

В феврале 1660 г. созван был в Москве собор, который решил не только избрать нового патриарха, но и лишить Никона чести, архиерейства и священства. Государь затруднился утвердить такой приговор; против второй его половины энергично восстал Епифаний Славинецкий, доказывавший, что по каноническим правилам добровольно отрекающиеся от власти архиереи не могут, без вины и суда, лишаться права носить сан и служить по архиерейскому чину. Сам Никон, сохраняя за собой патриарший титул, требовал, чтобы ему предоставлено было участие в избрании и поставлении нового патриарха. Вопрос оставался нерешенным. В это время Никон вел распрю с своим соседом по владениям Воскресенского монастыря, окольничим Боборыкиным; монастырский приказ решил спорное дело в пользу Боборыкина. Никон предал его проклятию; Боборыкин донес, что Никон проклял государя.

По совету митрополита газского, Паисия Лигарида (см.), ко всем вселенским патриархам отправлены были 25 вопросов, относившихся к Никону, но без упоминания его имени. Раньше Паисий сам составил ответы на вопросы по делу Никона, предложенные ему Стрешневым; на эти-то вопросы и ответы Никон и написал свои замечания, важные для выяснения как личного характера Никона, так и иерархических его стремлений. В 1664 г. получились ответы от вселенских патриархов; суть их сводилась к тому, что московский патриарх и все духовенство обязаны повиноваться царю и не вмешиваться в мирские дела, что местные епископы могут судить патриарха, что возражения Епифания против постановления собора 1660 г. неосновательны. Вслед за тем от патриархов константинопольского и иерусалимского получились письма уже прямо относившиеся к Никону, выражавшие недоверие к обвинениям против московского патриарха и убеждавшие царя помириться с Никоном.

Дело затягивалось и запутывалось. Решено было пригласить вселенских патриархов лично приехать в Москву для суда над Никоном. Между тем, Никон неоднократно обращался к царю Алексею Михайловичу то с резкими укоризнами, то с мольбой о примирении. В царе также еще сильно было расположение к бывшему другу, уважение к его сану и боязнь его проклятия. Царь часто оказывал ему знаки внимания, посылал за его благословением, вообще говорил, что гнева на патриарха не имеет. Рассчитывая на это, Никон в декабре 1664 г. явился в Москву, в Успенский собор, и заявил, что имел на то видение; но царь, под влиянием Паисия Лигарида, послал сказать, чтобы Никон ехал обратно. Оправдательное письмо Никона к вселенским патриархам было перехвачено и впоследствии дало обильный материал его обвинителям. 2 ноября 1666 г. патриарх александрийский Паисий и антиохийский Макарий прибыли в Москву. Суд над Никоном начался месяц спустя, в присутствии царя, который предъявлял обвинения и представлял объяснения. Собор признал Никона виновным в том, что он произносил хулы на царя, называя его латиномудренником и мучителем, и на всю русскую церковь, говоря, будто она впала в латинские догматы; что он низверг коломенского еписк. Павла; что он был жесток к подчиненным, которых наказывал кнутом, палками, а иногда и огнем пытал. Приговоренный к лишению святительского сана, Никон, 13 дек. 1666 г. был сослан в Белозерский Ферапонтов монастырь.

Царь несколько раз отправлял к нему послов с разными благожеланиями и словесными приказаниями, не давал хода доносам врагов Никона, сулил ему перемену на лучшее, сменял приставов, стеснявших Никона, но новым приставам не давал никаких письменных инструкций. Такая неопределенность положения особенно мучила Никона. Во все время своего заключения при жизни Алексея Михайловича Никон попеременно то впадал в раздражение, открыто и резко порицая все окружающее, то переходил к мелочным, придирчивым жалобам на свое положение и к унизительным просьбам из-за вещей малозначащих. Перед смертью царь Алексей Михайлович послал просить у Никона отпустительной грамоты и в завещании испрашивал у него прощения; Никон, разрешив на словах, грамоты не дал.

По смерти Алексея Михайловича против Никона тотчас выступили все силы, враждебно к нему относившиеся. Между прочим, ему поставлено было в вину, что он лечит больных, дает им лекарства, мажет их маслом (Никон сам рассказывал, что был ему глагол: «Отнято у тебя патриаршество, зато дана чаша лекарственная: лечи больных»). Брошена была на него тень и в нравственном отношении; собраны были ложные доносы, поданные против него в прежнее время, и в общем получился обширный по объему и резкий по краскам обвинительный акт, по которому Никон без следствия и суда был переведен в более тяжкое заключение, из Ферапонтова в Кирилло-Белозерский монастырь, где он прожил с июня 1676 по август 1681 г. Царь Федор Алексеевич, близко ознакомившись с устройством Воскресенского монастыря и уступая просьбам своего воспитателя Симеона Полоцкого и влиятельной при дворе тетки своей Татьяны Михайловны, решился улучшить положение Никона, и, вопреки мнению патриарха Иоакима, приказал возвратить Никона в Воскресенский монастырь; вместе с тем, он послал просить вселенских патриархов разрешить его. Разрешительная грамота патриархов уже не застала Никона в живых: он скончался на пути, в Ярославле, 17 августа 1681 г. и был погребен в Воскресенском монастыре, как патриарх.

Ср. Шушерин (иподиакон Никон), «Известие о рождении, воспитании и житии св. Никона» (лучшее издание, М., 1871); архим. Аполлос, «Начертание жития и деяний Никона» (М., 1852); Субботин, «Дело патриарха Никона» (М., 1862); Гиббенет, «Историческое исследование дела патриарха H.» (CПб., 1882–84); Макарий, «Патриарх Никон в деле исправления церковных книг» (М., 1881); гр. А. Гейден, «Из истории возникновения раскола при патриархе Никоне» (СПб., 1886); Каптерев, «Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов» (М., 1887); Николаевский, «Жизнь патриарха Никона в ссылке» (СПб., 1886): Иконников, «Новые материалы и труды о патриархе Никоне» (Киев, 1888); W. Palmer, «The Patriarch and the Tsar» (Лондон, 1871–76).

Источник: rushist.com

В то время когда в Пустозерске дым и чад от сожигаемого Аввакума серыми облачками возносился к пасмурному небу, в Кирилловом монастыре, на Белом озере, враг и погубитель всей жизни первого расколоучителя Никон умирал медленною, мучительною смертью всеми забытого старика и заточника.

Когда через четыре месяца после смерти Морозовой, в конце января 1676 года, умер «тишайший» и благочестивейший царь Алексей Михайлович всея Руси и преемник его, царь Федор Алексеевич, послал к Никону с дарами и с вестью Лопухина просить у старика прощения и разрешения покойному царю на бумаге, то Никон по обыкновению заупрямился.

— Бог его простит,— отвечал он,— ино в страшное пришествие Христово мы будем с ним судиться; я не дам ему прощения на письме!

Пользуясь этим, на Никона к царю полезли доносчики: вывели на божий свет и застреленного им баклана, и высеченного из-за «добро-ста» поварка Ларку, и раздетую для лечения бабу Киликейку…

Никона перевели в более тяжкое заточение, в Кириллов монастырь, старцы которого и прежде постоянно сердили сварливого старика, то привозя ему в пищу грибов с мухоморами, то «напуская к нему в келью чертей», то говоря, что он у них в монастыре «всех коров переел»…

В Кириллове Никон таял с каждым днем. Он уже с трудом передвигал от старости свои больные и усталые ноги, посхимился, готовился к смерти…

Об этом донесли куда следует: умирает-де старец Никон, как и где похоронить его?

И тогда из Москвы пришла милость: порадовать-де заточника свободой хоть перед смертью…

Порадовали… Повезли в Воскресенский монастырь…

Ему страстно перед смертью теперь захотелось взглянуть, цело ли поныне там, на переходах его келий, то ласточкино гнездо, которое он пощадил когда-то, не разметал клюкою…

Больного Никона из Кириллова монастыря привезли на берег Шексны, посадили в струг и по его желанию поплыли вниз к Ярославлю, а оттуда к Нижнему, к тому далекому селу, где родился он и бегал маленькими босыми ногами, счастливый, невинный… Хотелось ему перед смертью взглянуть на родное село, потом на ласточкино гнездо в своем любимом Воскресенском монастыре, а там и на Москву, послушать в последний раз могучего звону всех сорока сороков, вспомнить свое патриаршество, свое царство, как они делили его с покойным «собинным» другом царем Алексеем Михайловичем…

Это было в августе 1681 года. Дорогой, во время плавания, погода стояла сухая, тихая, теплая, ясная, словно весенняя. Зелень еще не начинала желтеть, паутина еще не тянулась серебряными нитями в воздухе, и только ранняя перелетная птица, гуси и лебеди, звонко перекликались глубоко в небе, напоминали, что они летят на теплые воды, на полдень, туда же, куда, казалось, медленно плыл и струг Никона…

Целые дни сидел он и больше лежал на своей дорожной постели, кутая холодеющие ноги и глядя на воду, на медленно убегающие берега реки, на рощи, синеющие вправо и влево, на красноватые береговые обрывы и красивые изломы гор, на селения, то там, то здесь как бы выбегавшие на берег посмотреть на плывущий откуда-то струг, а на нем на сумрачное, с усталыми глазами, лицо старого, неведомого монаха…

Гребцы иногда затянут песню, либо «Не белы то снежки», либо «Вниз по матушке по Волге», да вспомнят, кого везут, и замолчат…

Чем дальше двигался некогда «державный» заточник, тем быстрее впереди его бежала весть, что везут Никона, имя, тридцать лет гремевшее на Руси, благословляемое и проклинаемое; имя, когда-то возглашавшееся вместе с царским, а потом опозоренное, поносимое, отверженное. Народ толпами собирался на берегу в местах, где приставал струг с некогда грозным, теперь тихим и задумчивым патриархом. Одни тянулись к нему за благословением, несли дары и корм, другие — чтоб увидеть апокалипсического зверя, что пустил по Руси «пестрообразную никонианскую ересь». Там, где струг не приставал к берегу, народ встречал его на лодках на середине реки и долго следовал за его стругом, с любопытством и боязнью всматриваясь в бледное лицо, утомленно и печально глядевшее из-под высокого черного клобука и окаймленное белыми, серебристыми космами волос и бороды. Матери поднимали детей, чтобы хоть издали показать им Никона.

17 августа струг с «великим заточником» от Толгского монастыря, что против Ярославля, плыл к другому, нагорному берегу и входил в реку Которость. Целая флотилия лодок следовала за стругом. На берегу Которости толпились массы народа, духовенство, светские власти, гостиные и посадские люди из Ярославова града.

К стругу пристала большая лодка с московским духовенством, и в струг смиренно, с поникшею головою, вошел архимандрит Сергий, тот самый, которого мы видели когда-то в Соловках на «черном» соборе и который потом издевался над Никоном, когда его, свергнутого с патриаршества, везли в ссылку. Сергий, подойдя к ложу Никона, припал головою к днищу струга…

— Прости, блаженне! Не вмени в вину грубство мое велико,— как-то застонал он, не поднимая головы.— Прости, блаженне!

— Встань… кто ты? — слабо спросил «великий старец».

— Я Сергий, Сергушко архимандритишко… пес смердящий…

— Встань, Сергий… Кто ты? Я не помню…

— Я тот окаянный, что ругался над тобою после собора… Прости, помилуй!

— Помню… встань…

— Я ругался поневоле… Брехал на святителя, творя угодное собору…

— Прощаю и разрешаю,— слабо махнул рукою Никон.

Народ не вытерпел и бросился в воду, крестясь и поднимая руки…

— Батюшка! Святитель! Угодник божий!

— Мы тебя на себе повезем! Благослови нас!

Слабая, добрая улыбка пробежала по лицу «великого старца»…

— Се Почайна, а се людие мои, господи! — радостно бормотал он.

Народ, которого увлечения не знают границ, обезумел от умиления и восторга. Струг, как щепку, вынесли здоровые руки восторженного народа на берег, и все бросилось в струг целовать руки, ноги, одежду, ложе освобожденного узника-святителя… У изголовья его стоял Сергий и плакал…

Сквозь толпу протискалась старая-престарая монашка и тоже плакала, шепча: «Микитушка-светик…» Но Никон уже не узнал своей жены…

Солнце клонилось к западу, золотя лучами шелковистое серебро волос и бороды Никона. Заблаговестили к вечерням…

При звоне колоколов лицо Никона преобразилось; ему казалось, что под этот священный голос церквей он вступает в Москву со славою, благословляемый народом… Что-то прежнее, величавое блеснуло в его глазах, в чертах лица… Он бодро глянул кругом на небо, на солнце, стал оправлять себе волосы, бороду, одежду, как бы готовясь в путь…

Стоявшие у его изголовья архимандриты Сергий и Никита кирилловский поняли, что «великий странник собрался в далекий, неведомый путь», и стали читать отходную…

И Никон все понял: сложив на груди руки, вытянулся — вытянулся и глубоко, продолжительно вздохнул, чтоб уже больше не повторять этого вздоха…

Так кончил и другой боец из воинов той великой битвы, которая вот уже третье столетие ведется между двумя половинами русской земли, ведется единственно вследствие того, что обе половины не ведают, что творят…

Что же сталось с другими лицами, которых мы забыли на время, занятые главными историческими делателями «Великого раскола»?

Петрушенька-царевич, которому пошел уже десятый годок, по смерти батюшки перестал топить щенят и котят и вместе с сверстниками «робятками» изволит тешиться потешными ружьями, барабанами, пушками и из зависти к сестрице Софьюшке перегоняет уже ее во всех «урках арифметикии» и иных хитростей.

Царевна Софьюшка стала уже совсем взрослою девицей и зорко присматривалась к тому, как ее больной братец, царь Федюшка, «государствует», чтоб и самой после него «посударствовать», не забывая в то же время зорко присматриваться и к красивому, статному княжичу Васеньке Голицыну.

Симеон Полоцкий, «расплодив в Москве продувных хохлов, что тараканов», лежал уже в сырой земле на кладбище Заиконоспасского монастыря, велев посадить на своей могиле вербу, чтоб она напоминала ему и в могиле его далекую, дорогую Украину. Царевна Софья часто посещает его могилу, тем более что там она в первый раз поцеловалась с своим княжичем Васенькой…

Мамушка ее продолжает вязать чулок и спускать петли и сослепу уже не видит и не слышит, как Софьюшка царевна бегает иногда в селе Коломенском в сад, к пруду, на свидание со своим Васенькой.

Мать Мелания по-прежнему неуловима и втихомолку готовит ту страшную драму, которая разразилась «стрелецким бунтом» и бритьем всей России.

Ондрейко Поджабрин, стрелец, нет-нет да и вспомнит те «буркалы», которые он видел когда-то в келье Никона в Воскресенском монастыре, а потом на плахе на Лобном месте.

Ласточкино гнездо, пощаженное Никоном, чернеется по-прежнему на переходах патриарших келий. В нем выводится уже семнадцатое поколение потомков той ласточки, которую кормил мухами Никон. Куда бы они ни улетали на зиму, а весной опять возвращались к старому гнезду, как бы вспоминая Никона.

А что сталось с нашими украинцами и украинками?

Петрушко Дорошонок, ныне воевода Петр Дорофеич, тоскует в «московской неволе», в селе Ярополче Волколамского уезда, и вспоминает о милой Украине и о своей хорошенькой, но ветреной женке, оставшейся в Чигирине…

А женка, совсем не стареющаяся, продолжает слушать «веснянки» и «скакать через плот с молодшими», начиная с Мазепы и кончая юным бунчуковым товарищем Остапиком.

Мазепа, обманув Брюховецкую, утопив потом своего благодетеля Дорошенко и начав уже копать яму другому благодетелю, гетману Самойловичу, шибко идет в гору и шибко продолжает «скакать в гречку» со всякою смазливенькою женщиною, будь то украинка, полька и даже московка.

Маленький Гриць Брюховецкий, играя в «Шума», простудился и отдал богу свою младенческую душу, твердя в своей мертвой постельке: «Ах, мамо, яко бо ты московка…»

Мама-«московочка» не пережила своего Гриця; так она и не видала своей родной сторонки, Москвы белокаменной, а, умирая, благословила Украину, где ее все любили.

Петрусь продолжает усердно мазать чоботы дегтем и женихаться со своею Явдохою. Когда он узнал, что москали дегтем не мажут сапог и «вси переказились» из-за того, как креститься, двумя или тремя пальцами, он только рукой махнул: «От дурни москали!..»

Источник: ru.wikisource.org

Великий раскол

Даниил Мордовцев

В то время, когда в Пустозерске дым и чад от сожигаемого Аввакума серыми облачками возносился к пасмурному небу, в Кирилловом монастыре, на Белом озере, враг и погубитель всей жизни первого расколоучителя, Никон, умирал медленною, мучительною смертью всеми забытого старика и заточника.

Когда через четыре месяца после смерти Морозовой, в конце января 1676 года, умер тишайший и благочестивейший царь Алексей Михайлович всея Русии, и преемник его, царь Федор Алексеевич, послал к Никону с дарами и с вестью Лопухина просить у старика прощения и разрешения покойному царю на бумаге, то Никон, по обыкновению, заупрямился.

– Бог его простит, – отвечал он, – ино в страшное пришествие Христово мы будем с ним судиться; я не дам ему прощения на письме!

Пользуясь этим, на Никона к царю полезли доносчики: вывели на Божий свет и застреленного им баклана, и высеченного из-за «добро-ста» поварка Ларку, и раздетую для лечения бабу Киликейку…

Никона перевели в более тяжкое заточение, в Кириллов монастырь, старцы которого и прежде постоянно сердили сварливого старика, то привозя ему в пищу грибов с мухоморами, то «напуская к нему в келью чертей», то говоря, что он у них в монастыре «всех коров переел»…

В Кириллове Никон таял с каждым днем. Он уже с трудом передвигал от старости свои больные и усталые ноги, посхимился, готовился к смерти…

Об этом донесли куда следует: умирает-де старец Никон, как и где похоронить его?

И тогда из Москвы пришла милость: порадовать-де заточника свободой хоть перед смертью…

Порадовали… Повезли в Воскресенский монастырь… Ему страстно, перед смертью теперь, захотелось взглянуть, цело ли поныне там, на переходах его келии, то ласточкино гнездо, которое он пощадил когда то, не разметал клюкою…

Больного Никона из Кириллова монастыря привезли на берег Шексны, посадили в струг и, по его желанию, поплыли вниз к Ярославлю, а оттуда к Нижнему, к тому далекому селу, где родился он и бегал маленькими босыми ногами, счастливый, невинный… Хотелось ему перед смертью взглянуть на родное село, потом на ласточкино гнездо в своем любимом Воскресенском монастыре, а там и на Москву, послушать в последний раз могучего звону всех сорока сороков, вспомнить свое патриаршество, свое царство, как они делили его с покойным «собинным» другом, царем Алексеем Михайловичем…

Это было в августе 1681 года. Дорогой, во время плавания, погода стояла сухая, тихая, теплая, ясная, словно весенняя. Зелень еще не начинала желтеть, паутина еще не тянулась серебряными нитями в воздухе, и только ранняя перелетная птица, гуси и лебеди, звонко перекликались глубоко в небе, напоминали, что они летят на теплые воды, на полдень, туда же, куда, казалось, медленно плыл и струг Никона…

Целые дни сидел он и больше лежал на своей дорожной постели, кутая холодеющие ноги и глядя на воду, на медленно убегающие берега реки, на рощи, синеющие вправо и влево, на красноватые береговые обрывы и красивые изломы гор, на селения, то там, то здесь как бы выбегавшие на берег посмотреть на плывущий откуда-то струг, а на нем на сумрачное, с усталыми глазами лицо старого, неведомого монаха…

Гребцы иногда затянут песню либо «не белы то снежки», либо «вниз по матушке по Волге», да вспомнят, кого везут, и замолчат…

Чем дальше двигался некогда «державный» заточник, тем быстрее впереди его бежала весть, что везут Никона, имя тридцать лет гремевшее на Руси, благословляемое и проклинаемое; имя, когда-то возглашавшееся вместе с царским, а потом опозоренное, поносимое, отверженное. Народ толпами собирался на берегу в местах, где приставал струг с некогда грозным, теперь тихим и задумчивым патриархом. Одни тянулись к нему за благословением, несли дары и корм, другие, чтоб увидеть апокалипсического зверя, что пустил по Руси «пестрообразную никонианскую ересь».

Там, где струг не приставал к берегу, народ встречал его на лодках, на середине реки, и долго следовал за его стругом, с любопытством и боязнью всматриваясь в бледное лицо, утомленно и печально глядевшее из-под высокого черного клобука, и окаймленное белыми, серебристыми космами волос и бороды. Матери поднимали детей, чтобы хоть издали показать им Никона.

17-го августа струг с «великим заточником» от Толгского монастыря, что против Ярославля, плыл к другому, нагорному берегу и входил в реку Которосль. Целая флотилия лодок следовала за стругом. На берегу Которосли толпились массы народа, духовенство, светские власти, гостиные и посадские люди из Ярославова града.

К стругу пристала большая лодка с московским духовенством, и в струг смиренно, с поникшею головою, вошел архимандрит Сергий, тот самый, которого мы видели когда-то в Соловках на «черном» соборе, и который потом издевался над Никоном, когда его, свергнутого с патриаршества, везли в ссылку. Сергий, подойдя к ложу Никона, припал головою к днищу струга…

– Прости блаженне! Не вмени в вину грубство мое велико: – как-то застонал он, не поднимая головы. – Прости, блаженне!

– Встань… кто ты? – слабо спросил «великий старец».

– Я Сергий, Сергушко архимандритишко… пес смердящий…

– Встань, Сергий… Кто ты? Я не помню…

– Я тот окаянный, что ругался над тобою после собора… Прости, помилуй!

– Помню… встань…

– Я ругался по-неволе… Брехал на святителя, творя угодное собору…

– Прощаю и разрешаю, – слабо махнул рукою Никон.

Народ не вытерпел и бросился в воду, крестясь и поднимая руки…

– Батюшка! Святитель! Угодник Божий!

– Мы тебя на себе повезем! Благослови нас!

Слабая, добрая улыбка пробежала по лицу «великого старца»…

– Се Почайна, а се людие мои, Господи! – радостно бормотал он.

Народ, которого увлеченья не знают границ, обезумел от умиления и восторга. Струг, как щепку, вынесли здоровые руки восторженного народа на берег, и все бросилось в струг целовать руки, ноги, одежду, ложе освобожденного узника-святителя… У изголовья его стоял Сергий и плакал…

Сквозь толпу протискалась старая-престарая монашка и тоже плакала, шепча: «Микитушка-светик»… Но Никон уже не узнал своей жены…

Солнце клонилось к западу, золотя лучами шелковистое серебро волос и бороды Никона. Заблаговестили к вечерням…

При звоне колоколов лицо Никона преобразилось; ему казалось, что под этот священный голос церквей он вступает в Москву со славою, благословляемый народом… Что-то прежнее, величавое блеснуло в его глазах, в чертах лица… Он бодро глянул кругом на небо, на солнце, стал оправлять себе волосы, бороду, одежду, как бы готовясь в путь…

Стоявшие у его изголовья, архимандриты Сергий и Никита кирилловский поняли, что «великий странник собрася в далекий, неведомый путь», и стали читать отходную…

И Никон все понял: сложив на груди руки, вытянулся, вытянулся и глубоко, продолжительно вздохнул, чтоб уже больше не повторять этого вздоха…

Так кончил и другой боец из воинов той великой битвы, которая вот уже третье столетие ведется между двумя половинами русской земли, ведется единственно вследствие того, что обе половины не ведают, что творят…

Что же сталось с другими лицами, которых мы забыли на время, занятые главными историческими делателями «Великого раскола»?

Петрушенька-царевич, которому пошел уже десятый годок, по смерти батюшки перестал топить щенят и котят, и вместе с сверстниками «робятками» изволит тешиться потешными ружьями, барабанами, пушками, и из зависти к сестрице Софьюшке перегоняет уже ее во всех «уроках арифметикии» и иных хитростей.

Царевна Софьюшка стала уже совсем взрослою девицей и зорко присматривалась к тому, как ее больной братец, царь Федюшка, «государствует», чтоб и самой после него «государствовать», не забывая в то же время зорко присматриваться и к красивому, статному княжичу, Васеньке Голицыну.

Симеон Полоцкий, «расплодив в Москве продувных хохлов, что тараканов», лежал уже в сырой земле на кладбище Заиконоспасского монастыря, велев посадить на своей могиле вербу, чтоб она напоминала ему и в могиле его далекую, дорогую Украину. Царевна Софья часто посещает его могилу, тем более, что там она в первый раз поцеловалась с своим княжичем Васенькой…

Мамушка ее продолжает вязать чулок и спускать петли и сослепу уже не видит и не слышит, как Софьюшка царевна бегает иногда, в селе Коломенском, в сад, к пруду, на свиданье со своим Васенькой.

Мать Мелания попрежнему неуловима и втихомолку готовит ту странную драму, которая разразилась «стрелецким бунтом» и бритьем всей России.

Ондрейко Поджабрин, стрелец, нет-нет да и вспомнит те «буркалы», которые он видел когда-то в келье Никона в Воскресенском монастыре, а потом на плахе на Лобном месте.

Ласточкино гнездо, пощаженное Никоном, чернеется попрежнему на переходах патриарших келий. В нем выводится уже семнадцатое поколение потомков той ласточки, которую кормил мухами Никон. Куда бы они ни улетали на зиму, а весной опять возвращались к старому гнезду, как бы вспоминая Никона.

А что сталось с нашими украинцами и украинками?

Петрушка Дорошонок, ныне воевода Петр Дорофеич, тоскует в «московской неволе» в селе Ярополче, Волоколамского уезда, и вспоминает о милой Украине и о своей хорошенькой, но ветреной жонке, оставшейся в Чигирине…

А жонка, совсем не стареющаяся, продолжает слушать «веснянки» и «скакать через плот с молодшими», начиная с Мазепы и кончая юным бунчуковым товарищем Остапиком.

Мазепа, обманув Брюховецкую, утопив потом своего благодетеля, Дорошенка, и начав уже копать яму другому благодетелю, гетману Самойловичу, шибко идет в гору и шибко продолжает «скакать в гречку» со всякою смазливенькою женщиною, будь то украинка, полька и даже московка.

Маленький Гриць Брюховецкий, играя в «Шума», простудился и отдал Богу свою младенческую душу, твердя в своей мертвой постельке: «ах мамо, яко бо ты московка»…

Мама «московочка» не пережила своего Гриця: так она и не видала своей родной сторонки, Москвы белокаменной, а, умирая, благословила Украину, где ее все любили.

Петрусь продолжает усердно мазать чоботы дегтем и женихаться со своею Явдохою. Когда он узнал, что москали дегтем не мажут сапог и «всі переказились» из-за того, как креститься – двумя или тремя пальцами, он только рукой махнул: «от дурні москалі!..»


Примечания

По изданию: Полное собрание исторических романов, повестей и рассказов Даниила Лукича Мордовцева. – [Спб.:] Издательство П. П. Сойкина [без года, т. 17 – 18], с. 391 – 396.

Предыдущий раздел | Содержание | Следующий раздел

Источник: www.myslenedrevo.com.ua

You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.