Полемика славянофилов и западников

Полемика славянофилов и западников в интерпретации Герцена

Введение

Александр Иванович Герцен (1812-1870) — известный русский писатель и революционер.

«Былое и думы» — литературное произведение, написанное Герценым в жанре воспоминаний. Отдельные главы писались автором в разные годы и между некоторыми из них разрыв в несколько лет. Полностью опубликовано в 1868 году, хотя работу над ним автор начал осенью 1852 года. Подобного грандиозного хронологического размаха не знало еще ни одно произведение отечественной литературы. Две главы четвертого тома «Былого и дум» — «Наши» и «Не наши» — Герцен посвятил противостоянию западников и славянофилов. Задача этой работы — попытка рассмотреть данную проблему на примере анализа этих глав.

1. Биография

Герцен Александр Иванович, русский писатель, философ, внебрачный сын богатого аристократа И.А. Яковлева и немки Луизы Гааг, родился 25 марта (6 апреля) 1812 г. в Москве. Фамилия Герцен придуманная — от немецкого «герц» — сердце.


Поскольку обширная домашняя библиотека состояла в основном из книг французских энциклопедистов и просветителей XVIII в., Александр рано начал читать именно эти книги, ставшие своеобразным фундаментом его мировоззрения. Очень повлияли на него события 14 декабря 1825 г. и последующие репрессии, которым подверглись декабристы. В 1827 г. А. Герцен и его друг Н.П. Огарев поклялись в вечной дружбе и в том, что отдают свои жизни служению свободе. Этой клятве друзья остались верны до последней минуты жизни.

В 1829 г. Герцен поступил, а в 1833 г. окончил физико-математическое отделение Московского университета. В июле 1834 г. его арестовали за участие в кружке, где изучались произведения Сен-Симона. Он провел девять месяцев в тюрьме. Затем ссылка в Пермь, оттуда в Вятку и во Владимир, где Герцен служил в губернских канцеляриях. В 1840 г. вернулся в Москву и вскоре переехал в Санкт-Петербург, откуда его опять выслали, на этот раз в Новгород.

В 1842 г. вновь поселился в Москве и стал активным участником спора между славянофилами и западниками.

В 1844-1845 гг. в цикле статей «Письма об изучении природы» ратовал за ликвидацию антагонизма между естествознанием и философией.


1841-1848 гг. Герцен создал социально-психологический роман «Кто виноват?», повести «Доктор Крупов» (1847) и «Сорока-воровка» (1848), направленные против крепостничества. В 1847 г. с семьей уехал за границу. (В 1856 г. к нему присоединился Огарев.). Его постигло разочарование в ценностях европейской цивилизации, что не замедлило отразиться на страницах книги «С того берега» (1847-1850). Герцен опять возвращается к России в статье «Россия» (1849) и книге «О развитии революционных идей в России» (1850).

В 1852 г. переехал в Лондон, где основал Вольную русскую типографию. В 1855 г. начал выпуск альманаха «Полярная звезда» (с портретами пяти казненных декабристов на обложке), а в 1857 г. — первой русской революционной газеты «Колокол», выходившей 10 лет. В автобиографических воспоминаниях «Былое и думы» (1852-1868), вершине его художественного творчества, отражена не только личная жизнь автора, но и все самые значительные события истории России и Запада более чем за полвека.

К концу дней своих Герцен пришел к мысли о неприемлемости террора и насилия. Последние годы жизни провел в Женеве, Канне, Ницце, Лозанне, Флоренции, Брюсселе, Париже. Умер 9 (21) января 1870 г. в Париже.

. «Наши» и «Не наши»

Искания молодого поколения начала XX в., воспитанного в духе европеизма, довольно быстро сосредоточились на осмыслении проблемы русского пути, две точки зрения на которую выразились в противостоянии западников и славянофилов, наметившемся в конце 1830-х гг. и достигшем кульминации в 1840-е. Однако, как свидетельствуют уже названия глав, в центре внимания писателя оказывается не только содержание полемики и антагонизм течений, сколько их конкретные представители.


Герцен не стремится представить отношения западников и славянофилов как диалог. Возможно, это связано с тем, что именно диалогических отношений между выразителями обеих противостоящих позиций не сложилось, а также с тем, что автор увидел между двумя концепциями важные точки соприкосновения, принципиально игнорируемые идеологами западничества и славянофильства. Он высказал это в некрологе, посвященном К.С. Аксакову: «Да, мы были противниками, но очень странными. У нас было одна любовь, но неодинакая… Мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно» (т. 9, с. 170).

Для Герцена важным было переосмыслить ситуацию спора 1840-х гг. Верный своему принципу оценки исторических событий, идей, главным образом, с точки зрения их перспективности, актуальности для будущего, он стремился выявить роль обеих концепций в ситуации 1850-х гг., а потому в «Былом и думах» больше внимания уделил собственному диалогу с западничеством и славянофильством и собственным воззрениям, создав своеобразный разноуровневый полемический диалог, выражающий многогранность и объемность историософских исканий.


. Герцен и его место в полемике западников и славянофилов

Пытаясь обозначить свое место в полемике западников и славянофилов, Герцен замечал в дневниковой записи от 17 мая 1844 г.: «Странное положение мое, какое-то невольное juste milieu в славянском вопросе: перед ними (имеются в виду славянофилы.) я человек Запада, перед их врагами — человек Востока. Из этого следует, что для нашего времени эти односторонние определения не годятся…» (т. 2, с. 354). При этом Герцен 1840-х гг. — все-таки западник, сторонник следования России по европейскому пути.

Если в первоначальном варианте текста «Былого и дум» акцент был сделан больше на расхождении западников со славянофилами («Война наша с ними была в самой сущности воззрений; она не могла не быть»), то во втором — на личном и историческом примирении («Борьба между нами давно кончилась, и мы протянули друг другу руки…» (т. 9, с. 133). Не отрицая своего принципиального идейного несогласия со славянофилами по некоторым вопросам, Герцен в окончательной редакции заметно смягчил свое отношение к ним, что можно объяснить уходом идейных противников из жизни к моменту начала работы над второй редакцией книги. Это дало возможность выразить и свои личные симпатии, и сожаление об их и собственных прошлых заблуждениях, о взаимной распре, а также — представить некий независимый взгляд «издалека» на столкновение западников и славянофилов, который у него к тому времени сложился. Вместе с тем это видимое «равновесие» в изображении обоих «станов» отчетливо выявляет разное отношение к ним автора «Былого и дум».


4. Диалог с западниками

В 1847-1848 гг. (после эмиграции и событий французской революции) Герцен во многом переосмыслил свое отношение к западничеству, ощутив разочарованность в перспективности европейских начал, скептицизм и двойственность в оценке деятельности прежних единомышленников.

Вместе с тем нельзя не заметить, что западники интересуют автора «Былого и дум» не столько как представители западничества, сколько сами по себе, во всей многогранности их индивидуальностей. В «Былом и думах» оказываются противопоставлены личности юных русских западников, максималистов, которые, в интерпретации писателя, не исчерпываются ни характером повседневных отношений, ни своей историософской концепцией и общественной деятельностью, и в жизни которых, тем самым, словно гармонически «уравновешены» бытовое и идеологическое. Как очевидно, это отличает восторженных русских западников от «старых» европейцев, по Герцену, опустившихся на самое дно повседневности, всецело ограниченных ею (т. 10, с. 126).


Настойчиво проводя мысль о глубинном несовпадении России и Европы, о несоответствии реальной сущности последней идеализированным представлениям о ней в сознании западников, Герцен-автор «Былого и дум» всем ходом повествования полемизирует со своими воззрениями изображаемой поры и с воззрениями своих друзей и единомышленников. Этот диалог в известной степени условен: автор знает заведомо больше, чем герои, которым, по сути, как он показывает, нечего ему противопоставить: идеалы западников отступили в прошлое. Возможно, этим историческим «неравноправием» позиций участников полемики обусловлено то, что она словно растворена в повествовательной ткани «Былого и дум», не оформлена как последовательность ответных «реплик».

Не скрывая уважения и интереса к личностям западников, Герцен во многом рассказывает о них как об уходящих или ушедших из жизни — к личной скорби об их гибели примешивается ощутимое сожаление о том, что они, оставив по себе большую человеческую память, не оставили потомкам живого учения: концепция западников, в отличие от воззрений славянофилов, практически не нашла отражения на страницах «Былого и дум», хотя, построенная преимущественно на рациональных основаниях, близких герценовскому мышлению, характеризовалась большей последовательностью и логической стройностью. В отличие от западников, у славянофилов не было тяги к цельной философской системе.


. Диалог со славянофилами

Диалог Герцена со славянофилами при этом ведется на страницах «Былого и дум» достаточно открыто, активно-неравнодушно, что вызывает ощущение большего «равноправия» «собеседников». Вероятно, тем самым подчеркивается перспективность идей славянофилов в 1850-х гг. Не случайно Герцен хотя и частично, но освещает их позиции.

Несмотря на личную симпатию и уважение к отдельным славянофилам, Герцен сравнительно немногословен в их характеристике: очевидно, в отличие от западников, они в «Былом и думах» интересны ему не столько сами по себе, сколько как представители своей концепции. Герцен видел историософские концепции славянофилов достаточно актуальными. Поставленные ими вопросы о русском пути и первые серьезные попытки на них ответить оставались, с его точки зрения, остро проблемными, требовали особенного внимания.

Очевидно, писатель ценит в воззрениях славянофилов и исторический оптимизм, и некоторую родственность своим собственным размышлениям о русской сельской общине, которые были для него едва ли не первостепенны в 1850-60-е гг. Эти два положения определяют как обостренный интерес Герцена к славянофильству, так и конкретное содержательное наполнение создаваемого в главе «Не наши» полемического диалога со славянофилами. Так, стремясь оспорить славянофильские представления о «возвращении в народ», писатель открыто выдвигает свой центральный тезис: «Но история не возвращается» (т. 9, с. 148). Этот тезис во многом проливает свет на изображение славянофильства в «Былом и думах», которое, несмотря на признаваемую автором актуальность отдельных его идей, все же представлено, в целом, как явление архаичное и достаточно далекое от действительной жизни.


Если в строках о западниках отношение автора было, скорее, скорбно-элегическое, то в повествовании о славянофилах — осуждающее. «…Важность их воззрения, его истина и существенная часть вовсе не в православии и не в исключительной народности, а в тех стихиях русской жизни, которые они открыли под удобрением искусственной цивилизации» (т. 9, с. 134). Религиозные устремления славянофилов, как и, в целом, их обращенность к прошлому являлись, по Герцену, их заведомо ошибочным, однако настойчиво отстаивавшимся личным выбором.

Герцен достаточно бескомпромиссен в своих суждениях. Над позицией героев ощутимо довлеет авторская позиция, и славянофильство в книге предстает в неполном, существенно «урезанном» виде. Разочаровавшись в западнических идеалах и находя в себе мужество открыто признаться в этом, в то же время заметно сближаясь с отдельными славянофильскими воззрениями, писатель все же стремился идейно дистанцироваться от них, настаивая на несовпадении своей и славянофильской историософских позиций.


. Проблема будущего России

герцен западник писатель славянофил

Повествуя о противостоянии западников и славянофилов и участвуя в диалоге с ними, Герцен 1850-х гг. как бы мимоходом роняет теоретические суждения по проблеме пути России, частично соприкасаясь с идеями то одного, то другого течения.

На первый взгляд, он высказывает вполне славянофильские мысли о необходимости развития русской национальной самобытности. Вместе с тем его суждения причудливым образом сочетают в себе и отрицание, и приятие европейских веяний: «Помещичья распущенность, признаться сказать, нам по душе, в ней есть своя ширь, которую мы не находим в мещанской жизни Запада» (т. 9, с. 154). И добавляет, имея в виду русское общество конца XVIII — первой половины XIX вв.: «В этом обществе была та свобода неустоявшихся отношений и не приведенных в косный порядок обычаев, которой нет в старой европейской жизни, и в то же время в нем сохранилась привитая нам воспитанием традиция западной вежливости, которая на Западе исчезает…» (т. 9, с. 154-155).

Это высказывание выявляет диалектику герценовских взглядов на европеизацию. Негативно отзываясь о современном состоянии Запада, он в то же время высоко оценивает достижения прошлого и одно из исторических преимуществ России видит в том, что она оказалась едва ли не единственной полноправной наследницей этих утраченных Западом достижений. Их синтез с самобытно-русскими началами, к середине XIX в. ставший уже органическим, по Герцену, является залогом ее будущего. Таким образом, отрицая европеизацию «из настоящего», автор «Былого и дум» приемлет европеизацию «из прошлого», тем самым в чем-то своеобразно примиряя воззрения западников и славянофилов, но и не совпадая с ними.


Обращаясь к центральному для него вопросу — о будущем, Герцен рассматривает его в общественно-политической плоскости. При этом он заметно сближается со славянофилами: «…Европа показала удивительную неспособность к социальному перевороту. Мы думаем, что Россия не так неспособна к нему, и на этом сходимся с славянами» (т. 9, с. 151). Парадоксально, он оказывается близок и к западникам, поскольку выступает носителем умонастроения русского европеизма: «…Разумное и свободное развитие русского народного быта совпадает с стремлениями западного социализма» (там же), — хотя этот европеизм и преломился в идеале, в мечте, хотя и претерпел весьма существенные изменения».

Заключение

Диалог западнического и славянофильского начал, имевший место и в сознании Герцена, и в самой исторической ситуации 1840-х гг., на страницах четвертой части «Былого и дум» получает своеобразное концентрированно-обобщенное выражение. Она обращает читателей к столкновениям западников и славянофилов, завершающимся высшим авторским примирением, которое, однако, не снимает идейных различий.

Герцен обосновывает неактуальность полемики западников и славянофилов в 1850-е гг. хотя и оставляет ей заметное место в истории и признает ценность духовного опыта, идейных исканий деятелей 1840-х гг. для настоящего и будущего, более того, признает актуальность поставленной этими деятелями проблемы русского пути.

«…Время, история, опыт сблизили нас, не потому, чтоб они нас перетянули к себе, а потому, что и они и мы ближе к истинному воззрению теперь, чем были тогда, когда беспощадно терзали друг друга в журнальных статьях, хотя и тогда я не помню, чтоб мы сомневались в их горячей любви к России, а они — в нашей» (т. 9, с. 170-171).

Библиография

2.Гершензон М.О. Герцен и Запад // Гершензон М.О. Образы прошлого. М.: Т-во Скоропечатни А.А. Левенсон, 1912

.Гершензон М.О. Социально-политические взгляды А.И. Герцена. М.: Труд, 1906

.Левандовский А.А.Т.Н. Грановский в русском общественном движении. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1989.

.Смирнова З.В. Социальная философия А.И. Герцена. М.: Наука, 1973

.Сухов А.Д. Столетняя дискуссия: западничество и самобытность в русской философии. М.: Изд-во Ин-та философии РАН, 1998

.Эльсберг Ж. (Я.Е.) А.И. Герцен и «Былое и думы». М.: Федерация, 1930

Источник: www.BiblioFond.ru

ВЕЧНЫЙ СПОР. Западники и славянофилыГоворя о том, как обустроить Россию, на какие идеалы при этом ориентироваться, какую роль здесь может сыграть Русская Православная Церковь, невозможно обойти вниманием спор славянофилов и западников. Кем же были эти люди и отчего по их поводу бытует столько ложных стереотипов? Об этом существуют разные мнения, но очевидно, что поставленные ими вопросы до сих пор остаются актуальными. Почему? Об этом мы беседуем с известным историком и политологом, академиком Юрием Сергеевичем Пивоваровым.

Юрий Сергеевич Пивоваров родился в 1950 году в  Москве. В 1972 году окончил Московский государственный институт международных отношений (МГИМО) МИД СССР, в 1975 году — аспирантуру Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР. С 1976 года работает в Институте научной информации по общественным наукам (ИНИОН) АН СССР. С 1998 года — директор ИНИОН РАН. Доктор политических наук, профессор, академик Российской Академии наук.

Сфера научных интересов: история, политическая наука, правоведение.

Такие разные стержни

— Юрий Сергеевич, в чем же состоит основное различие взглядов западников и славянофилов?

— Прежде чем я отвечу по существу, хочу внести ясность. Довольно часто слова «западники» и «славянофилы» используются не по назначению. Начнем с того, что западники и славянофилы жили и мыслили в 40–50 годах XIX века. Потом на смену им пришли другие люди, по-своему развивавшие (или отвергавшие) их идеи, но они в строгом смысле слова не были уже ни западниками, ни славянофилами.

Далее: их самоназвания крайне неудачны и не отражают суть дела. «Славянофилы» не потому славянофилы, что так уж любили славян, а «западники» не потому западники, что предпочитали народы Западной Европы. Просто так уж сложилось: кто-то кого-то так назвал, кто-то повторил — и пошло-поехало. Та же история, например, произошла с терминами «большевики» и «меньшевики» или с «евразийцами». Очень неточные названия, но яркие, запоминающиеся.

Следующее, о чем надо сказать. Раскол русской мысли на западников и славянофилов произошел на рубеже 30-х и 40-х годов ХIX века. Это было время, когда русская политическая и философская мысль только-только зарождалась. Так вот, в определенном смысле можно сказать, что идейный спор западников и славянофилов, случившийся в самом начале русской мысли, предопределил все ее дальнейшее развитие.

И, наконец, то, о чем часто забывают (или вообще не знают): если о славянофилах можно говорить как о более или менее целостном явлении, то западники — это пестрый конгломерат. Славянофилов, при всех их различиях, можно представить как единую компанию, но западников — совершенно невозможно. Это зачастую абсолютно несовместимые люди. Например, Тимофей Грановский, благостный, верующий московский профессор — и Михаил Бакунин, анархист и атеист. Можно и другие имена назвать: Герцен, Белинский, Сергей Соловьев, Кавелин, Чичерин… это же совершенно разношерстная компания! По сути, западники — это все те, кто не славянофилы.

И вот теперь я могу ответить на Ваш вопрос. Несмотря на все различия в среде западников, было нечто единое, что разделило их со славянофилами. Что же это? Любовь к Западу или нелюбовь к России? Ничего подобного! Различие совсем в другом.

Славянофилы — это то направление русской мысли, которое вернуло ей теоцентричный тип мышления. То есть мышление, основа которого — представление о бытии Божием и о Его Промысле. Все происходящее в земной жизни рассматривается с позиций Жизни Вечной. Для западников же, при всех их колоссальных различиях, было характерно антропоцентричное мышление. То есть в основе всего — человек, причем не в вечной, а в земной перспективе.

Такое разделение, конечно, возникло не случайно. В Средние века и русская цивилизация, и европейская были теоцентричными. Тема богообщения, спасения была смысловым стержнем их существования. Однако начиная с какого-то этапа — историки называют этот момент Новым временем — стержень европейской цивилизации изменился. Запад из теоцентричного становится антропоцентричным. Гуманизм, Ренессанс, «человек — мера всех вещей», политика, интерес к собственному телу, медицина, естествознание, обустройство земной жизни — вот что вышло на первый план. Бог не был изгнан из этой цивилизации, но Он стал лишь «одним из», то есть важным, но не единственным и даже не самым главным фактором, обусловливающим эту культуру. В России, начиная с времен Петра Первого, тоже разрушается теоцентричная цивилизация, но на смену ей приходит цивилизация не антропоцентричная, а, я бы сказал, властецентричная. Власть, могущество государства становится предельной ценностью. Затем, особенно начиная со второй половины XVIII века, находясь в тесном контакте с мыслью европейского Просвещения, русская культура (вернее, культура русской интеллектуальной элиты) становится западноподобной, то есть антропоцентричной.

И тут на рубеже 30–40-х годов XIX века группа молодых и знатных русских дворян говорит: нет, возможно и по-другому. Они стали возвращать русской культуре религиозное измерение. Строго говоря, еще до них это начали Карамзин и Сперанский (мыслитель глубочайший и до сих пор недооцененный), но в полной мере это сделало поколение славянофилов — Константин Аксаков, братья Киреевские, Юрий Самарин и другие. Фактически именно с этого момента начинается русская религиозная философия. Кстати сказать, вся русская философия — религиозная, другой философии русские не сумели создать. Независимо от того, как к этому относиться, это — факт. Магистральный поток русской мысли после славянофилов — мысль религиозная, теоцентричная. В каких-то аспектах, особенно в социальных, со славянофилами не согласная, но тем не менее именно от славянофилов получившая свое развитие.

Что же касается социальных аспектов, то славянофилы сделали очень важную вещь — они сказали: господа, мы не какая-то отсталая часть Европы, у нас нет задержки в развитии. Мы самоценные, у нас есть свой национальный характер, своя историческая миссия. У других она тоже есть, но она есть и у нас. Не надо смотреть на нас сверху вниз, и мы на вас не будем. При этом мы относимся к себе, к своему прошлому и настоящему предельно жестко, критично, у нас много неправильного, и мы хотим это исправить.

— А что же западники? В чем проявлялось их антропоцентричное мышление?

— Вновь отмечу: это люди очень разные, в том числе и по отношению к вере. Среди них были атеисты: Герцен, Бакунин, были идеалисты, например Кавелин, были глубоко верующие люди — тот же Тимофей Грановский; были колеблющиеся, сомневающиеся. Но всех их объединяло то, что во главу угла ставился человек, причем вне связи с Богом. Человек — как некое социокультурное или же психологическое явление — то есть человек исключительно в земной перспективе, но не человек, чья судьба обусловлена спасением. При этом не надо думать, будто они считали человека лишь винтиком в общественном механизме — нет, они (Кавелин, Герцен) подчеркивали сложность и глубину человеческой психологии, говорили и о душе, но вне религиозной проблематики.

В этом их основное отличие от славянофилов. Они ведь в основном не о том спорили, хороша или плоха крестьянская община, не о том, считать ли Россию Европой или Азией, самобытны мы или нет. Все эти темы вторичны по отношению к главному — к смысловому стержню цивилизации.

Более того, если брать именно круг социально-исторических вопросов (а именно такие вопросы всего важнее и интереснее тем, кто в наши дни рассуждает о западниках и славянофилах), то многие западники в итоге перешли на славянофильские позиции, например тот же Герцен. Тут и критическое отношение к Петру Первому, и отказ от тотальной критики допетровской Руси, и понимание того, что крестьянская община — это не случайность, что не случайно не складывается в России институт частной собственности, что парламентаризм, партии, конституция — это не русский путь социально-исторического развития, и так далее, и тому подобное.

Им памятника нет

— Не раз приходилось слышать мнение, что раз славянофилы — сторонники патриархального уклада, то они были сторонниками крепостного права. Так ли это?

— Абсолютная чушь! Славянофилы не просто были за отмену крепостного права, но многие из них готовили эту отмену на практике. К примеру, известнейший славянофил Юрий Федорович Самарин принимал активное участие в подготовке реформы 1861 года и, собственно, был основным автором проекта освобождения крестьян. Его старый товарищ (и идейный противник!) Николай Платонович Огарев, находясь в Лондоне в эмиграции, писал о работе Самарина в комиссии по подготовке отмены крепостного права: «В мужиках же только барин — Юрий Федорыч Самарин». «В мужиках» — в том смысле, что интересы крестьян в этих комиссиях отстаивал только Самарин.

Между прочим, Самарин не только разрабатывал теоретические основы освобождения крестьян, но и обосновал их, так сказать, экспериментально. Будучи богатым помещиком, он в своих имениях в Самарской и Московской губерниях на практике осуществил переход крестьян от крепостного состояния к свободному. А впоследствии он же занимался проблемами местного самоуправления, был теоретиком и практиком земского движения, потому что отмена крепостного права подразумевала и развитие местного самоуправления. Так что

можно сказать, что в России крепостное право было уничтожено по славянофильскому рецепту. Я бы им, славянофилам, памятник за это поставил, поскольку все мы в большинстве своем — потомки русских крепостных крестьян.

Есть лишь одно высказывание у славянофилов, что крепостное право, быть может, не стоит отменять столь поспешно. В одном из своих писем Иван Васильевич Киреевский высказывает опасение, что непродуманное проведение этой реформы может впоследствии привести к страшным социальным катаклизмам. И нужно сказать, что Киреевский был в своем предположении отчасти прав — ведь и революция 1917 года, и предшествующая ей революция 1905 года были во многом обусловлены недостатками реформы 1861 года. Это совсем не умаляет роли Самарина и других славянофилов, ведь далеко не ко всем их предложениям власть прислушивалась.

Вышли из доверия

— А как вообще относилась к ним государственная власть? Считались ли они некой проправительственной партией?

— Славянофилы фактически находились в оппозиции, и власть относилась к ним с большим подозрением — тем более что после декабрьского восстания 1825 года империя сделала ставку не столько на русскую аристократию, сколько на чиновничество и прибалтийское дворянство, которое считалось более верным короне.

Между прочим, тот же Юрий Федорович Самарин был арестован, просидел несколько дней в Петропавловской крепости, его лично допрашивал государь Николай Первый. Дело в том, что Самарин служил чиновником в Риге и написал «Письма из Риги», которые современники сравнивали по их пронзительности с работами Паскаля. Смысл этих писем сводился к тому, что Россия должна всерьез заняться своими окраинами. Вот взять тот же балтийский край. Там крестьяне-латыши и крестьяне-эстонцы хотели перейти из протестантизма в Православие — таким образом они вышли бы из-под давления  протестантского балтийского дворянства, которое их эксплуатировало. Самарин считал, что правительство должно способствовать этому переходу, в нем он видел гарантию того, что этот край не уйдет от нас, что он не станет враждебен России (которой действительно нужен выход к Балтийскому морю).

Так вот, власть арестовала его за это! Николай Первый не хотел ссориться с балтийскими баронами. И, допрашивая Самарина, сказал замечательную фразу: «Вот вы-то думаете о России, а мы думаем о государственных интересах». То есть точно отделил глобальные интересы России от текущих интересов государственной власти.

Гонения, впрочем, были и на Алексея Хомякова, и на Константина Аксакова. Сейчас могут показаться смешными и поводы к этим гонениям, и их масштаб. За то, что человек не бреет бороду (а дворяне тогда обязаны были брить!), его сажают под домашний арест, запрещают через генерал-губернатора читать славянофильские стихи. Что это за гонения по сравнению с трагическим опытом XX века, с ГУЛАГом? И тем не менее — это показатель того, что власть относилась к славянофилам с подозрением, что своих она в них не видела, не считала необходимым на них опираться.

Это ведь ложный стереотип, будто славянофилам власть потворствовала, а западников притесняла. Наоборот, до определенного момента власть скорее прислушивалась к западникам, потому что западники настаивали на величии Петра Первого, а тогда ведь был культ Петра. То есть западники отстаивали официальную позицию. Кого-то мои слова могут шокировать, но славянофилы по сути были либералами! Они были за естественные формы развития, за минимизацию государственного контроля всего и вся.

А что касается отношения власти к западникам, то вот лишь один пример: виднейший западник Александр Иванович Герцен был до 1863 года властителем дум в России, и государь Александр Второй открывал заседания кабинета министров словами: «Все ли прочли последний выпуск “Полярной звезды”*?» Правда, после польского восстания 1863 года, когда Герцен поддержал поляков и осудил Россию, отношение к нему кардинально изменилось, но до этого момента он был крайне популярен.

Не рупор Церкви

— Традиционно считается, что славянофилы в своих богословских сочинениях выразили глубины православного вероучения. А как их воспринимала Церковь? Считала ли она славянофилов своими?

— Это тоже легенда. На самом деле взаимоотношения Русской Церкви и русской религиозной мысли всегда были довольно напряженными. Кого-то это может удивить — ведь многие, глядя со стороны, до сих пор считают, что русская религиозная мысль и Православная Церковь едва ли не тождественны. Они ссылаются на то, что  целый ряд выдающихся русских мыслителей (особенно в первой половине XX века) стали священниками или монахами. Сергей Булгаков, Павел Флоренский, Алексей Лосев… Ничуть не бывало! Церковь во все времена весьма осторожно относилась к богословским исканиям светских философов, и зачастую эта осторожность была вполне оправданной.

Что же касается славянофилов, то в их времена — в 40–50-е года XIX века — Православная Церковь не играла особой роли ни в публичной сфере, ни в интеллектуальной жизни общества. Она жила своей жизнью, а культурное образованное общество — своей.

Заслуга славянофилов в том, что они, особенно братья Киреевские, стали возвращаться в Церковь. Возвращаться от немецкого романтизма, от немецкой философии — к изучению отцов Церкви, к патристике. Они первыми навели эти мосты между русской интеллектуальной элитой и Церковью. Но для Церкви они были людьми, которые пришли туда за Истиной, а не теми, кто принес в нее Истину. Церковь не считала их своим рупором в обществе, не делала на них ставку. Да и вообще не слишком-то их знала**. Вот характерный пример: Юрий Федорович Самарин умер в 1876 году в Берлине после несчастного случая от заражения крови. А священник посольской церкви (а другого православного храма тогда в Берлине не было) отказался его отпевать — так вышло, что пропали его документы, а без документов, мол, не положено. В результате Самарина отпевали в лютеранской кирхе.



— А верно ли, что западников и славянофилов разделяло и диаметрально противоположное отношение к Западу?

— Люди, которых мы сейчас называем славянофилами, были тогда в России лучшими знатоками Европы. Можно сказать, что они были бóльшими западниками, чем сами западники. Они, как и все тогдашние образованные люди, знали множество языков, часто и подолгу бывали на Западе, многие из них там учились, имели тесные интеллектуальные связи с Европой, прекрасно ориентировались в тамошней культурной жизни. Вообще, я не знаю  другого поколения русских интеллектуалов, которые столь глубоко впитали западную культуру. Влияние западных идей на славянофилов было огромным. Если тот же Герцен воспринимал Запад на довольно поверхностном уровне — социально-политическом, экономическом, то славянофилы шли вглубь западной культуры, постигая ее религиозные основы.

«Нерукопожатные»

— А каковы были личные, человеческие отношения между западниками и славянофилами?

— Это была, говоря сегодняшним языком, одна «тусовка». Примерно одинаковый возраст, один и тот же социальный круг. Кстати, и славянофилы, и западники — это преимущественно московское явление, большинство из них жило в Москве, было тесно связано с Московским императорским университетом: почти все они там учились, многие преподавали. То есть изначально это была одна компания.

А потом они разошлись. И поскольку большинство из них были людьми глубоко идейными, честными, открытыми и возвышенными натурами, то свои идейные расхождения они восприняли предельно серьезно, это для них была страшная драма, они глубоко переживали свой разрыв. И в какой-то момент они расстались, сделались друг для друга, как сейчас сказали бы, «нерукопожатными».

В разных источниках описываются душераздирающие сцены, как, случайно встречаясь, они бросались друг другу на грудь, плакали, но после этого говорили, что всё между ними кончено и что впредь они общаться не будут. Между прочим, точно такие же расставания случались и в среде западников, которая, как мы помним, была очень разнородной.

Но вот характерный пример. В 1860-х годах, уже после польского восстания, Юрий Федорович Самарин приехал в Лондон, где жил в эмиграции Герцен. Общаться с ним было весьма опасно, но Самарин послал ему письмо — давайте встретимся. И вот они встречаются в гостинице, обнимаются, плачут — и часами спорят. Ни к какой единой точке зрения не приходят: Самарин считает, что Герцен своими действиями разжигает гражданскую войну в России, а Герцен уверен, что Самарин, участвуя в восстановлении административного управления в Польше, предает идеалы свободы. Но какая между ними глубочайшая любовь, какая привязанность, уважение!

Интеллектуальная массовка



— Как трансформировались споры, начатые западниками и славянофилами, в последующие времена — и особенно в наши дни?

— Конечно, с уходом поколения славянофилов и западников вопросы, поставленные ими, продолжали волновать мыслящих русских людей, поэтому дискуссии на эти темы продолжаются вплоть до наших дней и, думаю, будут продолжаться впредь. Однако уровень этих дискуссий зачастую оставляет желать лучшего — планка понижается.

Во-первых, когда дискуссия расширилась, пошла в массы (а этого не могло не случиться, ведь мировоззренческие вопросы интересуют не только великих мыслителей, но и, скажем так, «интеллектуальную массовку»), она измельчала, и друг другу противопоставлялись не подлинные идеи славянофилов и западников, а некие примитивные, карикатурные представления.

Проще говоря, сейчас нет ни Хомякова — с одной стороны, ни Герцена — с другой. Связано это с общим понижением культурного уровня. Не случайно XIX век называют золотым веком русской культуры. Ведь только долгая, медленная, кропотливая культурная работа может привести к появлению каких-то вершин — интеллектуальных, эстетических, духовных. А после того, как весь XX век Россия занималась самоуничтожением, гении появляются слишком редко, если же и появляются, то вопреки нынешнему вектору культурного развития. Пушкины и Хомяковы, Герцены и Самарины рождаются только в глубоко рафинированной  среде, которая складывается десятилетиями. Конечно, бывают исключения, ведь Дух Божий дышит, где хочет, и поэтому в наши дни тоже появляются таланты и гении, но это единичные случаи, а среды, из которой бы они вырастали, все равно нет.

Во-вторых, понизился не только уровень понимания предмета — понизилась и общая культура дискуссии. Я уже говорил, с каким огромным уважением воспринимали своих оппонентов и славянофилы, и западники. Сравните это с той злобой, с тем ядом, который изливали друг на друга лет двадцать назад публицисты в толстых журналах разной идейной ориентации. Кто-то из них считал себя наследниками славянофилов, кто-то — западников, но они были лишь карикатурой и на тех, и на других. То же самое происходит и сейчас: карикатурные «западники» воюют с карикатурными «славянофилами», а то, что на самом деле думали западники и славянофилы, их не очень-то интересует.

Для контраста вспомним полемику между Андреем Дмитриевичем Сахаровым и Александром Исаевичем Солженицыным. Очень сильно упрощая, можно сказать, что Сахаров продолжал традицию западников, а Солженицын — славянофилов. Так вот, они с пиететом относились друг к другу. Да, они критиковали друг друга в подпольной независимой печати и в западных газетах и журналах, но их идейный спор никогда не переходил на личности. То есть все зависит от калибра людей. Но калибр, к сожалению, тоже мельчает.

— Порой приходится слышать от церковных людей, что настоящий православный человек просто обязан быть славянофилом и ни в коем случае не должен разделять идей западников — иначе его вера ущербна. Как Вы относитесь к такому мнению?

— Я отвечу, наверное, грубо: это попросту глупость. А причина ее в том, что в сознании таких людей выстраивается неправильная иерархия ценностей. Что главное для верующего православного человека? Вера в спасающего нас Христа, исполнение Его заповедей, любовь к ближним, внимание к своей духовной жизни — или учение славянофилов? Ответ очевиден. Даже если брать богословские вопросы, которые разрабатывала славянофильская мысль — вопросы о соборности, о понимании свободы и так далее, — все равно они не являются центральными для религиозного сознания.

Другое дело, что всякий культурный человек в России должен знать хотя бы в самых общих чертах то, что привнесли в отечественную культуру и славянофилы, и западники, но это — вопрос культурной, а не религиозной идентичности. Да, наследие славянофилов может быть для верующего человека актуальным в том числе и для его религиозной практики, но ставить знак равенства между принадлежностью к Православию и согласием с идеями славянофилов — это чудовищно!

— А все-таки зачем современному человеку знать идеи славянофилов? Только для повышения собственного культурного уровня — или есть какая-то иная польза?

— Польза есть. Славянофилы и западники жили и мыслили полтора века назад, но очень многие их идеи и прозрения продолжают оставаться актуальными. Мы вот постоянно спорим, как обустраивать Россию, — и зачастую изобретаем очередной велосипед. Вспомните, какие огромные надежды лет 15-20 назад мы возлагали на западные политические механизмы: на демократию, многопартийность, парламентаризм. И не понимали, что просто вот так взять и пересадить их на нашу почву их нельзя — не приживутся. А еще полтора века назад Юрий Федорович Самарин говорил своим оппонентам: не торопитесь с введением конституции, русский народ не достиг еще того уровня социально-политического развития, когда он действительно может избирать. Если вы сейчас это сделаете, то всё разрушите, потому что власть в выборных органах захватят какие-то определенные круги, к примеру, дворянство, недовольное реформой 1861 года, или быстро разбогатевшее (а потому малоответственное) купечество, и так далее. И разве история не подтвердила его правоту? Разве не выродились на нашей почве и парламентаризм, и партийное развитие, и прочее?

Многие предупреждения славянофилов пережили свое время, они остаются актуальными и сейчас. Надо только их всерьез прочитать и понять.

*Альманах, издаваемый в Лондоне Герценом и Огаревым в 1855-1862 годах. — Ред.

** Здесь речь идет преимущественно об официальных церковных структурах — Святейшем Синоде, епархиях. Но на уровне личных контактов общение между славянофилами и людьми Церкви все-таки было. Так, например, виднейший славянофил Иван Киреевский занимался переводами святоотеческой литературы под руководством оптинского старца  Макария. — Ред.

 

Источник: foma.ru

ВЕЧНЫЙ СПОР. Западники и славянофилыГоворя о том, как обустроить Россию, на какие идеалы при этом ориентироваться, какую роль здесь может сыграть Русская Православная Церковь, невозможно обойти вниманием спор славянофилов и западников. Кем же были эти люди и отчего по их поводу бытует столько ложных стереотипов? Об этом существуют разные мнения, но очевидно, что поставленные ими вопросы до сих пор остаются актуальными. Почему? Об этом мы беседуем с известным историком и политологом, академиком Юрием Сергеевичем Пивоваровым.

Юрий Сергеевич Пивоваров родился в 1950 году в  Москве. В 1972 году окончил Московский государственный институт международных отношений (МГИМО) МИД СССР, в 1975 году — аспирантуру Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР. С 1976 года работает в Институте научной информации по общественным наукам (ИНИОН) АН СССР. С 1998 года — директор ИНИОН РАН. Доктор политических наук, профессор, академик Российской Академии наук.

Сфера научных интересов: история, политическая наука, правоведение.

Такие разные стержни

— Юрий Сергеевич, в чем же состоит основное различие взглядов западников и славянофилов?

— Прежде чем я отвечу по существу, хочу внести ясность. Довольно часто слова «западники» и «славянофилы» используются не по назначению. Начнем с того, что западники и славянофилы жили и мыслили в 40–50 годах XIX века. Потом на смену им пришли другие люди, по-своему развивавшие (или отвергавшие) их идеи, но они в строгом смысле слова не были уже ни западниками, ни славянофилами.

Далее: их самоназвания крайне неудачны и не отражают суть дела. «Славянофилы» не потому славянофилы, что так уж любили славян, а «западники» не потому западники, что предпочитали народы Западной Европы. Просто так уж сложилось: кто-то кого-то так назвал, кто-то повторил — и пошло-поехало. Та же история, например, произошла с терминами «большевики» и «меньшевики» или с «евразийцами». Очень неточные названия, но яркие, запоминающиеся.

Следующее, о чем надо сказать. Раскол русской мысли на западников и славянофилов произошел на рубеже 30-х и 40-х годов ХIX века. Это было время, когда русская политическая и философская мысль только-только зарождалась. Так вот, в определенном смысле можно сказать, что идейный спор западников и славянофилов, случившийся в самом начале русской мысли, предопределил все ее дальнейшее развитие.

И, наконец, то, о чем часто забывают (или вообще не знают): если о славянофилах можно говорить как о более или менее целостном явлении, то западники — это пестрый конгломерат. Славянофилов, при всех их различиях, можно представить как единую компанию, но западников — совершенно невозможно. Это зачастую абсолютно несовместимые люди. Например, Тимофей Грановский, благостный, верующий московский профессор — и Михаил Бакунин, анархист и атеист. Можно и другие имена назвать: Герцен, Белинский, Сергей Соловьев, Кавелин, Чичерин… это же совершенно разношерстная компания! По сути, западники — это все те, кто не славянофилы.

И вот теперь я могу ответить на Ваш вопрос. Несмотря на все различия в среде западников, было нечто единое, что разделило их со славянофилами. Что же это? Любовь к Западу или нелюбовь к России? Ничего подобного! Различие совсем в другом.

Славянофилы — это то направление русской мысли, которое вернуло ей теоцентричный тип мышления. То есть мышление, основа которого — представление о бытии Божием и о Его Промысле. Все происходящее в земной жизни рассматривается с позиций Жизни Вечной. Для западников же, при всех их колоссальных различиях, было характерно антропоцентричное мышление. То есть в основе всего — человек, причем не в вечной, а в земной перспективе.

Такое разделение, конечно, возникло не случайно. В Средние века и русская цивилизация, и европейская были теоцентричными. Тема богообщения, спасения была смысловым стержнем их существования. Однако начиная с какого-то этапа — историки называют этот момент Новым временем — стержень европейской цивилизации изменился. Запад из теоцентричного становится антропоцентричным. Гуманизм, Ренессанс, «человек — мера всех вещей», политика, интерес к собственному телу, медицина, естествознание, обустройство земной жизни — вот что вышло на первый план. Бог не был изгнан из этой цивилизации, но Он стал лишь «одним из», то есть важным, но не единственным и даже не самым главным фактором, обусловливающим эту культуру. В России, начиная с времен Петра Первого, тоже разрушается теоцентричная цивилизация, но на смену ей приходит цивилизация не антропоцентричная, а, я бы сказал, властецентричная. Власть, могущество государства становится предельной ценностью. Затем, особенно начиная со второй половины XVIII века, находясь в тесном контакте с мыслью европейского Просвещения, русская культура (вернее, культура русской интеллектуальной элиты) становится западноподобной, то есть антропоцентричной.

И тут на рубеже 30–40-х годов XIX века группа молодых и знатных русских дворян говорит: нет, возможно и по-другому. Они стали возвращать русской культуре религиозное измерение. Строго говоря, еще до них это начали Карамзин и Сперанский (мыслитель глубочайший и до сих пор недооцененный), но в полной мере это сделало поколение славянофилов — Константин Аксаков, братья Киреевские, Юрий Самарин и другие. Фактически именно с этого момента начинается русская религиозная философия. Кстати сказать, вся русская философия — религиозная, другой философии русские не сумели создать. Независимо от того, как к этому относиться, это — факт. Магистральный поток русской мысли после славянофилов — мысль религиозная, теоцентричная. В каких-то аспектах, особенно в социальных, со славянофилами не согласная, но тем не менее именно от славянофилов получившая свое развитие.

Что же касается социальных аспектов, то славянофилы сделали очень важную вещь — они сказали: господа, мы не какая-то отсталая часть Европы, у нас нет задержки в развитии. Мы самоценные, у нас есть свой национальный характер, своя историческая миссия. У других она тоже есть, но она есть и у нас. Не надо смотреть на нас сверху вниз, и мы на вас не будем. При этом мы относимся к себе, к своему прошлому и настоящему предельно жестко, критично, у нас много неправильного, и мы хотим это исправить.

— А что же западники? В чем проявлялось их антропоцентричное мышление?

— Вновь отмечу: это люди очень разные, в том числе и по отношению к вере. Среди них были атеисты: Герцен, Бакунин, были идеалисты, например Кавелин, были глубоко верующие люди — тот же Тимофей Грановский; были колеблющиеся, сомневающиеся. Но всех их объединяло то, что во главу угла ставился человек, причем вне связи с Богом. Человек — как некое социокультурное или же психологическое явление — то есть человек исключительно в земной перспективе, но не человек, чья судьба обусловлена спасением. При этом не надо думать, будто они считали человека лишь винтиком в общественном механизме — нет, они (Кавелин, Герцен) подчеркивали сложность и глубину человеческой психологии, говорили и о душе, но вне религиозной проблематики.

В этом их основное отличие от славянофилов. Они ведь в основном не о том спорили, хороша или плоха крестьянская община, не о том, считать ли Россию Европой или Азией, самобытны мы или нет. Все эти темы вторичны по отношению к главному — к смысловому стержню цивилизации.

Более того, если брать именно круг социально-исторических вопросов (а именно такие вопросы всего важнее и интереснее тем, кто в наши дни рассуждает о западниках и славянофилах), то многие западники в итоге перешли на славянофильские позиции, например тот же Герцен. Тут и критическое отношение к Петру Первому, и отказ от тотальной критики допетровской Руси, и понимание того, что крестьянская община — это не случайность, что не случайно не складывается в России институт частной собственности, что парламентаризм, партии, конституция — это не русский путь социально-исторического развития, и так далее, и тому подобное.

Им памятника нет

— Не раз приходилось слышать мнение, что раз славянофилы — сторонники патриархального уклада, то они были сторонниками крепостного права. Так ли это?

— Абсолютная чушь! Славянофилы не просто были за отмену крепостного права, но многие из них готовили эту отмену на практике. К примеру, известнейший славянофил Юрий Федорович Самарин принимал активное участие в подготовке реформы 1861 года и, собственно, был основным автором проекта освобождения крестьян. Его старый товарищ (и идейный противник!) Николай Платонович Огарев, находясь в Лондоне в эмиграции, писал о работе Самарина в комиссии по подготовке отмены крепостного права: «В мужиках же только барин — Юрий Федорыч Самарин». «В мужиках» — в том смысле, что интересы крестьян в этих комиссиях отстаивал только Самарин.

Между прочим, Самарин не только разрабатывал теоретические основы освобождения крестьян, но и обосновал их, так сказать, экспериментально. Будучи богатым помещиком, он в своих имениях в Самарской и Московской губерниях на практике осуществил переход крестьян от крепостного состояния к свободному. А впоследствии он же занимался проблемами местного самоуправления, был теоретиком и практиком земского движения, потому что отмена крепостного права подразумевала и развитие местного самоуправления. Так что

можно сказать, что в России крепостное право было уничтожено по славянофильскому рецепту. Я бы им, славянофилам, памятник за это поставил, поскольку все мы в большинстве своем — потомки русских крепостных крестьян.

Есть лишь одно высказывание у славянофилов, что крепостное право, быть может, не стоит отменять столь поспешно. В одном из своих писем Иван Васильевич Киреевский высказывает опасение, что непродуманное проведение этой реформы может впоследствии привести к страшным социальным катаклизмам. И нужно сказать, что Киреевский был в своем предположении отчасти прав — ведь и революция 1917 года, и предшествующая ей революция 1905 года были во многом обусловлены недостатками реформы 1861 года. Это совсем не умаляет роли Самарина и других славянофилов, ведь далеко не ко всем их предложениям власть прислушивалась.

Вышли из доверия

— А как вообще относилась к ним государственная власть? Считались ли они некой проправительственной партией?

— Славянофилы фактически находились в оппозиции, и власть относилась к ним с большим подозрением — тем более что после декабрьского восстания 1825 года империя сделала ставку не столько на русскую аристократию, сколько на чиновничество и прибалтийское дворянство, которое считалось более верным короне.

Между прочим, тот же Юрий Федорович Самарин был арестован, просидел несколько дней в Петропавловской крепости, его лично допрашивал государь Николай Первый. Дело в том, что Самарин служил чиновником в Риге и написал «Письма из Риги», которые современники сравнивали по их пронзительности с работами Паскаля. Смысл этих писем сводился к тому, что Россия должна всерьез заняться своими окраинами. Вот взять тот же балтийский край. Там крестьяне-латыши и крестьяне-эстонцы хотели перейти из протестантизма в Православие — таким образом они вышли бы из-под давления  протестантского балтийского дворянства, которое их эксплуатировало. Самарин считал, что правительство должно способствовать этому переходу, в нем он видел гарантию того, что этот край не уйдет от нас, что он не станет враждебен России (которой действительно нужен выход к Балтийскому морю).

Так вот, власть арестовала его за это! Николай Первый не хотел ссориться с балтийскими баронами. И, допрашивая Самарина, сказал замечательную фразу: «Вот вы-то думаете о России, а мы думаем о государственных интересах». То есть точно отделил глобальные интересы России от текущих интересов государственной власти.

Гонения, впрочем, были и на Алексея Хомякова, и на Константина Аксакова. Сейчас могут показаться смешными и поводы к этим гонениям, и их масштаб. За то, что человек не бреет бороду (а дворяне тогда обязаны были брить!), его сажают под домашний арест, запрещают через генерал-губернатора читать славянофильские стихи. Что это за гонения по сравнению с трагическим опытом XX века, с ГУЛАГом? И тем не менее — это показатель того, что власть относилась к славянофилам с подозрением, что своих она в них не видела, не считала необходимым на них опираться.

Это ведь ложный стереотип, будто славянофилам власть потворствовала, а западников притесняла. Наоборот, до определенного момента власть скорее прислушивалась к западникам, потому что западники настаивали на величии Петра Первого, а тогда ведь был культ Петра. То есть западники отстаивали официальную позицию. Кого-то мои слова могут шокировать, но славянофилы по сути были либералами! Они были за естественные формы развития, за минимизацию государственного контроля всего и вся.

А что касается отношения власти к западникам, то вот лишь один пример: виднейший западник Александр Иванович Герцен был до 1863 года властителем дум в России, и государь Александр Второй открывал заседания кабинета министров словами: «Все ли прочли последний выпуск “Полярной звезды”*?» Правда, после польского восстания 1863 года, когда Герцен поддержал поляков и осудил Россию, отношение к нему кардинально изменилось, но до этого момента он был крайне популярен.

Не рупор Церкви

— Традиционно считается, что славянофилы в своих богословских сочинениях выразили глубины православного вероучения. А как их воспринимала Церковь? Считала ли она славянофилов своими?

— Это тоже легенда. На самом деле взаимоотношения Русской Церкви и русской религиозной мысли всегда были довольно напряженными. Кого-то это может удивить — ведь многие, глядя со стороны, до сих пор считают, что русская религиозная мысль и Православная Церковь едва ли не тождественны. Они ссылаются на то, что  целый ряд выдающихся русских мыслителей (особенно в первой половине XX века) стали священниками или монахами. Сергей Булгаков, Павел Флоренский, Алексей Лосев… Ничуть не бывало! Церковь во все времена весьма осторожно относилась к богословским исканиям светских философов, и зачастую эта осторожность была вполне оправданной.

Что же касается славянофилов, то в их времена — в 40–50-е года XIX века — Православная Церковь не играла особой роли ни в публичной сфере, ни в интеллектуальной жизни общества. Она жила своей жизнью, а культурное образованное общество — своей.

Заслуга славянофилов в том, что они, особенно братья Киреевские, стали возвращаться в Церковь. Возвращаться от немецкого романтизма, от немецкой философии — к изучению отцов Церкви, к патристике. Они первыми навели эти мосты между русской интеллектуальной элитой и Церковью. Но для Церкви они были людьми, которые пришли туда за Истиной, а не теми, кто принес в нее Истину. Церковь не считала их своим рупором в обществе, не делала на них ставку. Да и вообще не слишком-то их знала**. Вот характерный пример: Юрий Федорович Самарин умер в 1876 году в Берлине после несчастного случая от заражения крови. А священник посольской церкви (а другого православного храма тогда в Берлине не было) отказался его отпевать — так вышло, что пропали его документы, а без документов, мол, не положено. В результате Самарина отпевали в лютеранской кирхе.



— А верно ли, что западников и славянофилов разделяло и диаметрально противоположное отношение к Западу?

— Люди, которых мы сейчас называем славянофилами, были тогда в России лучшими знатоками Европы. Можно сказать, что они были бóльшими западниками, чем сами западники. Они, как и все тогдашние образованные люди, знали множество языков, часто и подолгу бывали на Западе, многие из них там учились, имели тесные интеллектуальные связи с Европой, прекрасно ориентировались в тамошней культурной жизни. Вообще, я не знаю  другого поколения русских интеллектуалов, которые столь глубоко впитали западную культуру. Влияние западных идей на славянофилов было огромным. Если тот же Герцен воспринимал Запад на довольно поверхностном уровне — социально-политическом, экономическом, то славянофилы шли вглубь западной культуры, постигая ее религиозные основы.

«Нерукопожатные»

— А каковы были личные, человеческие отношения между западниками и славянофилами?

— Это была, говоря сегодняшним языком, одна «тусовка». Примерно одинаковый возраст, один и тот же социальный круг. Кстати, и славянофилы, и западники — это преимущественно московское явление, большинство из них жило в Москве, было тесно связано с Московским императорским университетом: почти все они там учились, многие преподавали. То есть изначально это была одна компания.

А потом они разошлись. И поскольку большинство из них были людьми глубоко идейными, честными, открытыми и возвышенными натурами, то свои идейные расхождения они восприняли предельно серьезно, это для них была страшная драма, они глубоко переживали свой разрыв. И в какой-то момент они расстались, сделались друг для друга, как сейчас сказали бы, «нерукопожатными».

В разных источниках описываются душераздирающие сцены, как, случайно встречаясь, они бросались друг другу на грудь, плакали, но после этого говорили, что всё между ними кончено и что впредь они общаться не будут. Между прочим, точно такие же расставания случались и в среде западников, которая, как мы помним, была очень разнородной.

Но вот характерный пример. В 1860-х годах, уже после польского восстания, Юрий Федорович Самарин приехал в Лондон, где жил в эмиграции Герцен. Общаться с ним было весьма опасно, но Самарин послал ему письмо — давайте встретимся. И вот они встречаются в гостинице, обнимаются, плачут — и часами спорят. Ни к какой единой точке зрения не приходят: Самарин считает, что Герцен своими действиями разжигает гражданскую войну в России, а Герцен уверен, что Самарин, участвуя в восстановлении административного управления в Польше, предает идеалы свободы. Но какая между ними глубочайшая любовь, какая привязанность, уважение!

Интеллектуальная массовка



— Как трансформировались споры, начатые западниками и славянофилами, в последующие времена — и особенно в наши дни?

— Конечно, с уходом поколения славянофилов и западников вопросы, поставленные ими, продолжали волновать мыслящих русских людей, поэтому дискуссии на эти темы продолжаются вплоть до наших дней и, думаю, будут продолжаться впредь. Однако уровень этих дискуссий зачастую оставляет желать лучшего — планка понижается.

Во-первых, когда дискуссия расширилась, пошла в массы (а этого не могло не случиться, ведь мировоззренческие вопросы интересуют не только великих мыслителей, но и, скажем так, «интеллектуальную массовку»), она измельчала, и друг другу противопоставлялись не подлинные идеи славянофилов и западников, а некие примитивные, карикатурные представления.

Проще говоря, сейчас нет ни Хомякова — с одной стороны, ни Герцена — с другой. Связано это с общим понижением культурного уровня. Не случайно XIX век называют золотым веком русской культуры. Ведь только долгая, медленная, кропотливая культурная работа может привести к появлению каких-то вершин — интеллектуальных, эстетических, духовных. А после того, как весь XX век Россия занималась самоуничтожением, гении появляются слишком редко, если же и появляются, то вопреки нынешнему вектору культурного развития. Пушкины и Хомяковы, Герцены и Самарины рождаются только в глубоко рафинированной  среде, которая складывается десятилетиями. Конечно, бывают исключения, ведь Дух Божий дышит, где хочет, и поэтому в наши дни тоже появляются таланты и гении, но это единичные случаи, а среды, из которой бы они вырастали, все равно нет.

Во-вторых, понизился не только уровень понимания предмета — понизилась и общая культура дискуссии. Я уже говорил, с каким огромным уважением воспринимали своих оппонентов и славянофилы, и западники. Сравните это с той злобой, с тем ядом, который изливали друг на друга лет двадцать назад публицисты в толстых журналах разной идейной ориентации. Кто-то из них считал себя наследниками славянофилов, кто-то — западников, но они были лишь карикатурой и на тех, и на других. То же самое происходит и сейчас: карикатурные «западники» воюют с карикатурными «славянофилами», а то, что на самом деле думали западники и славянофилы, их не очень-то интересует.

Для контраста вспомним полемику между Андреем Дмитриевичем Сахаровым и Александром Исаевичем Солженицыным. Очень сильно упрощая, можно сказать, что Сахаров продолжал традицию западников, а Солженицын — славянофилов. Так вот, они с пиететом относились друг к другу. Да, они критиковали друг друга в подпольной независимой печати и в западных газетах и журналах, но их идейный спор никогда не переходил на личности. То есть все зависит от калибра людей. Но калибр, к сожалению, тоже мельчает.

— Порой приходится слышать от церковных людей, что настоящий православный человек просто обязан быть славянофилом и ни в коем случае не должен разделять идей западников — иначе его вера ущербна. Как Вы относитесь к такому мнению?

— Я отвечу, наверное, грубо: это попросту глупость. А причина ее в том, что в сознании таких людей выстраивается неправильная иерархия ценностей. Что главное для верующего православного человека? Вера в спасающего нас Христа, исполнение Его заповедей, любовь к ближним, внимание к своей духовной жизни — или учение славянофилов? Ответ очевиден. Даже если брать богословские вопросы, которые разрабатывала славянофильская мысль — вопросы о соборности, о понимании свободы и так далее, — все равно они не являются центральными для религиозного сознания.

Другое дело, что всякий культурный человек в России должен знать хотя бы в самых общих чертах то, что привнесли в отечественную культуру и славянофилы, и западники, но это — вопрос культурной, а не религиозной идентичности. Да, наследие славянофилов может быть для верующего человека актуальным в том числе и для его религиозной практики, но ставить знак равенства между принадлежностью к Православию и согласием с идеями славянофилов — это чудовищно!

— А все-таки зачем современному человеку знать идеи славянофилов? Только для повышения собственного культурного уровня — или есть какая-то иная польза?

— Польза есть. Славянофилы и западники жили и мыслили полтора века назад, но очень многие их идеи и прозрения продолжают оставаться актуальными. Мы вот постоянно спорим, как обустраивать Россию, — и зачастую изобретаем очередной велосипед. Вспомните, какие огромные надежды лет 15-20 назад мы возлагали на западные политические механизмы: на демократию, многопартийность, парламентаризм. И не понимали, что просто вот так взять и пересадить их на нашу почву их нельзя — не приживутся. А еще полтора века назад Юрий Федорович Самарин говорил своим оппонентам: не торопитесь с введением конституции, русский народ не достиг еще того уровня социально-политического развития, когда он действительно может избирать. Если вы сейчас это сделаете, то всё разрушите, потому что власть в выборных органах захватят какие-то определенные круги, к примеру, дворянство, недовольное реформой 1861 года, или быстро разбогатевшее (а потому малоответственное) купечество, и так далее. И разве история не подтвердила его правоту? Разве не выродились на нашей почве и парламентаризм, и партийное развитие, и прочее?

Многие предупреждения славянофилов пережили свое время, они остаются актуальными и сейчас. Надо только их всерьез прочитать и понять.

*Альманах, издаваемый в Лондоне Герценом и Огаревым в 1855-1862 годах. — Ред.

** Здесь речь идет преимущественно об официальных церковных структурах — Святейшем Синоде, епархиях. Но на уровне личных контактов общение между славянофилами и людьми Церкви все-таки было. Так, например, виднейший славянофил Иван Киреевский занимался переводами святоотеческой литературы под руководством оптинского старца  Макария. — Ред.

 

Источник: foma.ru

Спор славянофилов и западников. История и современность

Т. Грановский и его единомышленники выступали за установление путём реформ парламентского строя в виде конституционной монархии.
К.Д. Кавелин и С.М. Соловьёв большое значение придавали роли государственной власти. Свои убеждения они обосновывали идеями Гегеля, который считал государство творцом развития человеческого общества.
Свои идеи западники пропагандировали с университетских кафедр, в статьях, которые печатались в "Московском наблюдателе", "Московских ведомостях", "Отечественных записках" и др.
Середина 50-х гг. была благоприятным периодом для дальнейшего развития либерального движения. Были сделаны первые попытки объединения всех либеральных сил. Видные либералы-западники К.Кавелин и Б.Чичерин установили контакты с А.И.Герценым. В "Голосах из России" они опубликовали "письмо к издателю", которое стало программным документом русских либералов, основные положения сводились к требованиям общегражданских свобод, освобождения от крепостной зависимости. В это время правительство Александра II приступило к разработке реформ, и либералы стали поддерживать правительство, причём многие либеральные деятели были включены в состав Редакционных комиссий.
Русские либералы считали, что страну следует готовить к конституционному правлению, т.е. проводить реформы во всех сферах жизни государства, совершенствовать систему местного управления, развивать экономику, поднимать материальный и культурный уровень народа.
В этом отношении либералы получили большую помощь со стороны журнала "Русский вестник", который в 50-60 гг. занимал либеральные позиции: отстаивал освобождение крестьян с землёй (но с последующим выкупом) и предоставление им гражданской полноправности, поддерживал судебную реформу, требовал обеспечения личной свободы, твёрдости законов и их исполнения. С журналом сотрудничали ведущие историки, в том числе С.М.Соловьёв, экономисты (И.К.Бабст, Н.Х.Бунге), правоведы (Б.Н.Чичерин и др.). Идеи русских либералов отражали журналы "Отечественные записки", "Русская мысль", газеты "Голос", "Молва", "Земство".
В конце 50-х гг. либералы различных направлений работали в дворянских губернских комитетах по выработке условий отмены крепостного права. Тогда и сложился вариант либеральной программы, который отличался во многом от предложений К.Кавелина и Б.Чичерина. Как известно, Тверская губерния стала центром разработки такой программы. Предводитель местного дворянства А.М.Унковский стал автором либерального проекта крестьянской реформы. В 1862 г. тверское дворянство направило на имя царя адрес, в котором было заявлено о том, что оно отказывается от сословных привилегий, говорилось и о том, что "все преобразования остаются безуспешными, потому что принимаются без спроса и без ведома народа". Либеральные чиновники в правительстве негативно отреагировали на адрес тверцев, их позицию разделяли К.Кавелин и Б.Чичерин. Тем самым был сделан шаг к разногласиям в либеральном движении.
Осенью 1861 г. петербургские профессора К.Кавелин, А.Н Пыпин, М.М. Стасюлевич и др. осудили действия властей по "наведению порядка" в столичном университете, где произошли студенческие волнения, и вышли в отставку. Б.Н.Чичерин поддержал действия полиции против студентов, что вызвало разрыв отношений между ним и К.Д. Кавелиным.
В 1866 г. вышеназванные профессора создали журнал "Вестник Европы", ставший влиятельным либеральным изданием европейского направления. Журнал выступал за основы конституционной монархии и гражданские свободы. В журнале особое внимание уделялось роли земства, как органу народного представительства и основе для будущего парламента России. Главными авторами "Вестника" были писатели И.А.Гончаров, Д.Н.Мамин-Сибиряк., М.Е. Салтыков-Щедрин, А.К.Толстой и др., историки И.Е.Забелин, Н.И.Костомаров, М.Н.Погодин, С.М.Соловьёв.
Размежевание в либеральном движении произошло и после польского восстания 1863-1864 гг. Часть либералов поддержала действия правительства по подавлению восстания. В их рядах был и М.Н.Катков, который занял националистические позиции и перешёл в ряды консерваторов, став последовательным защитником самодержавия.

Новый подъём либерального движения. Конец 70-х — начало 80-х гг. XIX в. были связаны с новым подъёмом либерального движения. В этот период многие земства посылали адреса правительству, вставшему на путь реформ. В них содержались высказывания о тяжёлом положении народа, о целесообразности введения конституции и гражданских свобод и т.д. Некоторые представители земского движения требовали даже созыва Учредительного собрания (парламентский орган власти). И.И. Петрункевич, видный представитель земского либерализма, заявил, что конституция, "данная сверху", уже не сможет удовлетворить интересы народа, и решить назревшие вопросы может только орган, созданный самим народом. Но основная часть земцев не поддерживала столь решительных заявлений и сохраняла свои умеренные позиции.
В либеральном движении были и его сторонники в лице высших чиновников и даже министров — это М.Т. Лорис-Меликов, братья В.А., Д.А., Н.А. Милютины и др. После прихода к власти М.Т. Лорис-Меликова появились надежды на восстановление доверия между правительством и земскими либералами. В своей программе он предусматривал расширение прав земств и начал осуществлять политику сотрудничества власти и общества. Активную поддержку эта политика нашла в Черниговском земстве, возглавляемым И.И. Петрункевичем, а также в группе московских либералов во главе с С.А.Муромцевым. Но с гибелью императора Александра II сотрудничество власти с либералами прекратилось.
Русский либерализм проявил себя не в открытой политической деятельности, а в пропагандистской работе, в деятельности земств, публицистике, научных исследований и др. Для пропаганды своих воззрений либералы выбирали университетские аудитории, московские салоны. Русский либерализм опирался на передовую часть земского общества и интеллигенции.

  • Трагические события, связанные с убийством императора в 1881 г., резко изменили атмосферу в российском обществе:
    • усилились монархические настроения в народе;
    • либеральное движение приняло новые формы;
    • усилилось внимание к проблеме личности.

Либеральные идеи содержались в произведениях русских писателей — В.М.Гаршина, В.Г. Короленко, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Г.И. Успенского, А.П. Чехова и др. Эти идеи были характерны и для учёных историков — В.О. Ключевского, Н.И. Кареева, юристов — М.М. Ковалевского и Б.Н. Чичерина.
Земские либералы перешли к критике "малых дел", теперь уже было не до введения конституции. Земские врачи, учителя, агрономы, библиотекари добросовестно выполняли свою работу, помогали людям обучиться грамоте и освободиться от нищеты. Либералы отошли от власти и не выступали против неё.
Начало 90-х гг. показало бесперспективность "традиционного" либерализма, в русском либерализме появилось два течения: умеренное и радикальное (конституционное). На рубеже XIX — начала XX вв. либеральное движение было направлено против российского абсолютизма и выступало за демократические свободы и реформы.

Источник: laservirta.ru


You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.