Брат николая 1

Великий князь Николаша

На «Портрете Павла I с семьей» будущий император изображен в компании родителей и братьев с сестрами. Никто тогда не знал, какая судьба уготована этому мальчику в белом костюме с голубым поясом, жмущемуся к коленям матери. Ведь он был всего лишь третьим сыном — и только череда случайностей и неудачных браков старших братьев обеспечила ему трон.

Красавец офицер

Николай стал императором в возрасте 29 лет, после смерти старшего брата Александра I и отречения следующего в очереди Константина. Как и все мужчины своего рода, он был очень увлечен военным делом. Впрочем, для хорошего государя той эпохи это не было недостатком. Да и форма ему очень шла — как и старший брат, он считался настоящим красавцем.

Император-кавалерист

Разумеется, Николай любил и лошадей, причем был ласков и с «отставниками». От своего предшественника он унаследовал двух ветеранов Наполеоновской войны — мерина Толстого Орловского и кобылу Аталанту, получавших персональную царскую пенсию. Эти кони приняли участие в церемонии похорон Александра I, а потом новый император отправил их в Царское Село, где были построены Пенсионерские конюшни и создано кладбище для лошадей. Сегодня там 122 захоронения, в том числе Флоры — любимой лошади Николая, на которой он ездил под Варной.

«Жандарм Европы»


На картине Григория Чернецова запечатлен парад по случаю подавления Польского восстания 1830–1831 годов. Император изображен в числе примерно 300 персонажей картины (почти все известны по имени — в их числе Бенкендорф, Клейнмихель, Сперанский, Мартос, Кукольник, Дмитриев, Жуковский, Пушкин и т. д.). Разгром этого мятежа был одной из тех военных операций Русского государства, которые создали ему мрачную репутацию в Европе.

Дамский угодник

Императора подозревали в сильном пристрастии к противоположному полу, но, в отличие от своего предшественника и наследника — Александра I и Александра II, брата и сына, он никогда не выставлял свои связи напоказ, не удостаивал никого признанием в качестве официальной фаворитки и был чрезвычайно деликатен и уважителен по отношению к своей жене. При этом, по воспоминаниям барона Модеста Корфа, «император Николай был вообще очень веселого и живого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив».

Добрый семьянин


Увы, в отличие от батюшки, Николай не стал заказывать классического семейного портрета. Императора с супругой, шестью из семи его детей (кроме дочери, бывшей замужем за границей) и зятем можно увидеть на костюмированном портрете с загадочным названием «Царскосельская карусель». Члены семьи императора, наряженные как средневековые рыцари и их прекрасные дамы, изображены тут в сценке из маскарадного турнира, которым баловались в резиденции.

Благотворитель и опекун

Император, как и другие члены династии, считал своим долгом лично опекать петербургские учебные заведения — в первую очередь Смольный институт благородных девиц и Морской кадетский корпус. Помимо долга, это было и удовольствием. Среди детей, взрослевших без родителей, Николай мог по-настоящему расслабиться. Так, плешивый (подобно Александру I), он всю жизнь франтился и носил тупей — небольшой паричок. Но когда у него родился первый внук, как вспоминал один бывший кадет, Николай приехал в корпус, подбросил в воздух накладку с плешки и заявил обожавшим его детям, что поскольку теперь он стал дедушкой, то больше надевать тупей не станет.

Усталый правитель

На картине кисти Виллевальде император запечатлен в компании самого живописца, наследника (будущего Александра II), а также мраморного бюста старшего брата. Николай часто посещал мастерскую этого батального художника (о чем свидетельствует еще один портрет, на котором хорошо виден огромный рост царя). Но любимым портретистом Николая был Франц Крюгер. Про их общение есть горький исторический анекдот, характеризующий мрачное настроение правителя в последние годы.


Символ эпохи

Смерть императора, силы которого были подорваны неудачной Крымской войной, потрясла современников. Фрейлина Анна Тютчева, дочь поэта, вспоминала, как поехала обедать к своим родителям и застала их под очень сильным впечатлением. «Как будто нам объявили, что умер бог», — сказал тогда ее отец со свойственной ему яркостью речи.

Источник: www.culture.ru

Супруга. Жена Николая Александра Федоровна (01.07.1798-20.10.1860), в девичестве немецкая принцесса Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, родилась в Берлине в семье прусского короля Фридриха Вильгельма и приходилась сестрой императору Вильгельму I. Она вышла замуж за Николая, тогда великого князя, в 1817 г.

Брак Николая Павловича и Александры Федоровны был редким для императорской семьи браком по любви, которая в этот раз удачно соединилась с династическим расчетом. Сама императрица впоследствии так описывала свои чувства по поводу замужества: «Я чувствовала себя очень, очень счастливой, когда наши руки соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды».


Александра Федоровна долго сохраняла свою хрупкую красоту и изящество, и в первые годы брака Николай ее просто боготворил. Их семья оказалась вполне благополучной в отношении рождения детей. В отличие от двух старших братьев, Николай стал счастливым отцом семи законных отпрысков. Супруга родила ему четверых сыновей и трех дочерей: цесаревича Александра, великих князей Константина, Николая и Михаила, великих княжон Марию, Ольгу и Александру.

Любимцем отца, пользовавшимся его безграничным доверием, был первенец цесаревич Александр Николаевич (17.04.1818-01.03.1881) – будущий император Александр II. Воспитанный поэтом В. А. Жуковским, он вырос человеком с благородными устремлениями и порывами. В 1841 г. его женой стала Мария Александровна (1824-1880), принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария Гессен-Дармштадтская, дочь великого герцога Гессенского (Людвига II Гессен-Дармштадтского). Еще будучи наследником, Александр Николаевич участвовал в управлении государством. Он оставался вместо отца, когда тот отправлялся в поездки.

Выдающейся личностью был и второй сын Николая I – великий князь Константин Николаевич (09.09.1827-13.01.1892). Увлечение отца-императора личностью Петра I сказалось на его будущем. Вопреки сложившейся традиции, его с детства определели не в сухопутный гвардейский полк, а на флот. В 1831 г. в четырехлетнем возрасте великий князь получил чин генерал-адмирала. В 1855 г., в возрасте всего 28 лет, Константин стал управлять флотом на правах морского министра. Он оказался очень талантливым и деятельным флотским начальником. При нем парусные суда были заменены паровыми, упрощено делопроизводство, раньше, чем в армии, фактически отменены телесные наказания нижних чинов, к службе на флоте привлечены способные офицеры и инженеры.


Константин Николаевич получил хорошее образование, отличался широтой взглядов, слыл либералом в политике. Он являлся одним из горячих сторонников и активным проводником реформ эпохи Александра II, особенно отмены крепостного права, которая состоялась во многом благодаря его поддержке. Будучи с 1861 по 1863 г. наместником Царства Польского, он выступал за предоставление Польше больших прав в рамках Российской империи. В 1865 г. он стал председателем Государственного совета.

После гибели Александра II Константин под давлением своего племянника императора Александра III отказался от всех государственных должностей и последние годы жизни жил как частное лицо со своей супругой Александрой Иосифовной, принцессой Саксенской (дочерью герцога Саксен-Альтенбургского), с которой состоял в браке с 1848 г.

Их сын великий князь Константин Константинович Романов (1858-1913) один из самых известных внуков Николая I. Он родился в Стрельне, в знаменитом Константиновском дворце, где сейчас размещается одна из резиденций Президента России. Константин-младший получил превосходное домашнее образование.


ец позаботился о том, чтобы историю ему преподавали профессор Петербургского университета, выдающийся ученый С. М. Соловьев и не менее знаменитый автор исторических романов К. Н. Бестужев. Теорию музыки юному великому князю читал Г. А. Ларош, автор работ о Глинке и Чайковском. В его семье любили музыку и литературу. Константин-старший был не только выдающимся военным и государственным деятелем, но и издателем популярного в свое время журнала «Морской сборник» (1848-1917), в котором печатались главы из романа Гончарова «Фрегат „Паллада“, пьесы Островского, рассказы и очерки Григоровича, Писемского, Станюковича.

Константин Константинович Романов начал карьеру как военный. Юным гардемарином он совершал морские плавания на фрегатах «Громобой» и «Светлана». В 19 лет принял участие в Балканской войне, в боевых действиях на Дунае, был отмечен за храбрость орденом Георгия 4-й степени. После флота служил в Измайловском гвардейском полку, был шефом гренадерского Тифлисского полка и командиром лейб-гвардии Преображенского. С 1889 г. до конца жизни Константин Константинович был президентом Академии наук.

Но наибольшую известность и даже прижизненную славу Константин Константинович Романов снискал как поэт, печатавшийся под довольно прозрачным псевдонимом «К. Р.». О себе он писал: «…не тем, что знатного я рода, что царская во мне струится кровь, родного православного народа я заслужу доверье и любовь».


Р. много публиковался, у него имелись почитатели в столице и в провинции, а среди его друзей числились такие известные деятели русской культуры, как Чайковский, Фет, Майков. В обществе музыкантов, поэтов, художников он был своим. До сих пор со сцены нередко звучит классический романс П. И. Чайковского «Растворил я окно…» на стихи К. Р., а стихотворение «Бедняга» о смерти в госпитале простого солдата стало народной песней. Поэт Евгений Осетров, наш современник, пишет, что «Беднягу» калеки и нищие пели на базарах, пристанях и в поездах даже еще после Великой Отечественной войны, и по популярности в народе ее можно было сравнить только с «Гибелью „Варяга“».

Одно из лучших своих стихотворений 1887 г. «Посвящение Королеве Эллинов Ольге Константиновне» К. Р. адресовал своей сестре Ольге Романовой, в замужестве греческой королеве:

Третий сын императора Николая I великий князь Николай Николаевич (Старший) (1831-1891) пошел по военной стезе. Он имел чин генерал-фельдмаршала, занимал должности генерал-инспектора кавалерии и по инженерной части. В русско-турецкую войну 1877-1878 гг. был главнокомандующим Дунайской армией.

Его сын великий князь Николай Николаевич (Младший) (1856-1929) был кавалерийским генералом, в Первую мировую войну занимал должность главнокомандующего Кавказским фронтом. Ему удалось выжить в годы революции и Гражданской войны, он закончил жизнь в эмиграции.

Большую роль в государственных делах империи впоследствии играл и младший из сыновей Николая I – великий князь Михаил Николаевич (1832-1909).


кже профессиональный военный, он с 1862 по 1881 г. был наместником Кавказа и главнокомандующим кавказскими войсками. При нем были усмирены Чечня, Дагестан, западные районы Кавказа, учреждены новые губернии и округа на юге Российской империи. Он участвовал в турецкой войне 1877-1878 гг., председательствовал в Государственном совете с 1881 г.

Михаил Николаевич был женат на великой княгине Ольге Федоровне, дочери герцога Леопольда Баденского. От этого брака у него родились пятеро детей: великие князья Николай, Михаил, Георгий, Александр и великая княжна Анастасия. Георгий Михайлович был управляющим Русским музеем, а Александр Михайлович – крупным военно-морским теоретиком, историком, библиофилом и одним из первых российских авиаторов.

Дочерям императора Николая I была уготована традиционная судьба «русских принцесс» – выйти замуж, составив выгодную для государства династическую партию, и заниматься меценатством и благотворительностью.

Старшая, великая княжна Мария Николаевна (1819 – 1876), в 1839 г. стала женой герцога Максимилиана Лейхтенбергского. У ее супруга был знатный титул и хорошие родственные связи в Европе, но он не имел своего государства, поэтому их семья жила в России. Мария Николаевна была президентом Академии художеств, председателем «Общества поощрения художеств», внесла большой вклад в развитие отечественного искусства.


Образованным и художественно развитым человеком стала и любимая дочь Николая I великая княжна Ольга Николаевна (1822-1892). Она получила прекрасное воспитание и хорошее образование в области литературы и языкознания, слушая лекции известных поэтов П. А. Плетнева и В. А. Жуковского, филолога протоиерея Г. П. Павского. В 1846 г. ее мужем стал наследный принц Вюртемберга, впоследствии вюртембергский король Карл I. В этом браке не было детей, но Ольга Александровна вошла в историю этого небольшого немецкого государства как создательница многих благотворительных учреждений.

Романтично, но печально сложилась судьба младшей дочери императора – великой княжны Александры Николаевны (1825-1844). Современники отмечали, что эта «принцесса» отличалась редкой красотой и большими музыкальными способностями. Девочка росла нежной, изящной и болезненно хрупкой. Ее учитель пения итальянец Солива сразу же обратил внимание не только на прекрасный голос своей подопечной, но и на ее частый кашель. Он предложил показать ее врачам в Европе, но придворные медики посчитали, что этот совет подрывает их собственный авторитет, и настояли на увольнении педагога. Через некоторое время состояние здоровья великой княжны обеспокоило и лейб-медика Мандта, но к нему не прислушалась уже императорская семья.

Когда Александре исполнилось 19 лет, отец с матерью решили выдать ее замуж за наследника датского королевского престола Фридриха Вильгельма, сына ландграфа Гессен-Кассальского Вильгельма и ландграфини Луизы Шарлотты.


1843 г. жених прибыл в Петербург и оставался здесь несколько месяцев. За это время молодые люди успели полюбить друг друга и хотели пожениться. Придворные врачи убеждали императорскую семью, что здоровье Александры Николаевны меняется к лучшему, недовольное ворчание Мандта никто не хотел принимать всерьез. А влюбленный принц ничего не замечал, он уже считал дни до свадьбы.

Бракосочетание великой княжны Александры Николаевны и молодого ландграфа Фридриха Вильгельма Гессен-Кассальского состоялось 14 января 1844 г. Молодые поселились в Зимнем дворце. Но их счастье было недолгим. Вскоре Александре стало хуже, у нее обнаружилась чахотка, которая быстро прогрессировала. Весной ее перевезли в Царское Село в надежде на целительную силу деревенского воздуха. Но и это не помогло. В ночь на 29 июля Александра Николаевна преждевременно родила мертвого ребенка, а через несколько часов скончалась сама. Так безвременно увял этот дивный прекрасный цветок в саду императорской семьи. Сказка о красивой любви принца и принцессы оказалась с печальным концом.

Николай мог по праву гордиться детьми и внуками. Он сам и его супруга потратили немало усилий для организации их образования и воспитания. Великие князья и княжны по традиции учились дома, а не в государственных или частных учебных заведениях. Во дворце их окружал целый штат высококвалифицированных преподавателей, от которых родители требовали строгости к ученикам. «План учения» для наследника престола, составленный самим В. А. Жуковским, был рассчитан на 12 лет и включал русский и иностранные языки, точные и естественные науки, философию, историю и этнографию, а также различные виды спорта, искусств и ручного ремесла.

За невыученное задание или серьезные ошибки детей строго наказывали. Их могли ставить на колени лицом к стене, лишать развлечений и удовольствий. Все наказания фиксировались в специальном журнале. Попытки жалоб на учителей родителями пресекались.

Дети должны были соблюдать строгий этикет. За столом им не разрешалось разговаривать, пока к ним не обращались взрослые. За нарушение этикета следовало лишение десерта. После ужина им разрешалось немного поиграть. Ровно в 9 часов вечера им следовало удаляться в свои комнаты и ложиться в постель.

В то же время взрослые в царской семье всегда находили время, чтобы пообщаться с детьми. Наследники императора чувствовали постоянное внимание родителей к себе, их заботу. Великие князья и княжны не росли в полной изоляции. На детские праздники во дворец приглашались сверстники – сыновья и дочери придворных, учителей и медиков, воспитанники кадетских корпусов. Среди них у царских детей и внуков были друзья. Так в них воспитывалась общительность и привычка к светской жизни, умение вести себя с людьми разных сословий.

Сыновья императора потом использовали эту систему в воспитании собственных детей. Великий князь Александр Михайлович вспоминал, что его отец великий князь Михаил Николаевич требовал, чтобы сыновья спали на простых железных кроватях с тонкими матрасами. Поднимались великие князья Михайловичи в шесть утра, молились, принимали холодную ванну и завтракали чаем и бутербродами с маслом. Другой еды им не предлагали, чтобы не баловать и не приучать к роскоши, которой далеко не всегда можно окружить жизнь офицера. Потом следовали несколько часов занятий до обеда, во время которого дети сидели за столом вместе с родителями.

С самого раннего возраста у великих князей и княжон воспитывали осознание предопределенности судьбы. Мальчики могли выбирать между службой в кавалерии, артиллерии или на флоте. Девочки были вольны в выборе увлечений: музыка, рисование, рукоделие, литературные занятия. Князь Александр Михайлович вспоминал, что его маленький брат Георгий как-то во время обеда робко сказал, что хотел бы стать не военным, а художником и рисовать портреты. За столом повисло холодное молчание, не понятное ребенку. Он догадался, что совершил что-то предосудительное, только когда лакей не положил на его тарелку малиновое мороженое, которое ели все остальные дети.

Такое строгое, если не сказать суровое, воспитание в XIX – начале XX в. было принято не только в семье Романовых, но и во многих королевских и герцогских домах Европы. Почти всегда оно давало хорошие результаты. Дети вырастали подготовленными ко многим испытаниям. Многим из них, особенно тем, кто не становился главой государства, приходилось участвовать в военных походах и сражениях, терпеть тяготы офицерской жизни, видеть кровь и смерть и не бояться выстрелов и орудийной канонады.

Когда младшие Романовы вырастали, родители немного ослабляли свой контроль. Молодежь имела возможность веселиться на многочисленных балах и маскарадах, на которые при николаевском дворе средств не жалели. Великие князья ухаживали за хорошенькими фрейлинами, но при этом не забывали: чтобы сохранить свои позиции в императорской семье, подругу жизни нужно выбирать не только сердцем, но и головой, ее знатность должна соответствовать статусу члена царской династии. В середине XIX в. великие князья женились только на принцессах, а великие княжны выходили замуж за принцев. Все увлечения молодости должны были таковыми и оставаться, не превращаясь в серьезные отношения.

Пример отношения к семейному долгу демонстрировал сам император Николай I. К своей супруге он относился по-рыцарски благородно. В молодые годы он был искренне ей предан. Но со временем их отношения несколько изменились. Александра Федоровна отличалась хрупким здоровьем. Частые роды подрывали его еще больше. Императрица все чаще хворала, врачи настаивали на отдыхе, поездках на южные и заграничные курорты. Император скучал в ее отсутствие и, чтобы развеяться, стал заводить небольшие интрижки с придворными дамами, у которых такой красавец-мужчина не мог не пользоваться успехом. Свои романы Николай никогда не афишировал, щадя чувства и самолюбие супруги, которую по-прежнему уважал.

Он продолжал придерживаться образа жизни добропорядочного семьянина. Близкая к императорской чете фрейлина А. О. Смирнова-Россет оставила в своих мемуарах подробное описание обычного распорядка дня Николая I. Царь вставал рано и после утреннего туалета совершал небольшую прогулку. В девятом часу он пил кофе в своем кабинете, а в десятом часу отправлялся в покои императрицы, потом занимался делами. В час или в половине второго Николай опять навещал императрицу и всех детей, снова гулял. В четыре часа вся семья садилась обедать, в шесть царь выходил на воздух, а в семь пил чай с женой и детьми. Вечером он работал несколько часов в своем кабинете, в половине десятого общался с семьей и придворными, ужинал и гулял перед сном. Около двенадцати император с императрицей отправлялись почивать. После свадьбы они всегда спали в одной кровати. Смирнова-Россет, как и многие близкие к царю придворные, удивлялась, когда же царь бывает у Нелидовой.

Варвара Аркадьевна Нелидова многие годы была любовницей Николая I, фактически его второй женой. По стечению обстоятельств она приходилась родной племянницей Е. И. Нелидовой – фаворитке его отца Павла I. Но, в отличие от своего родителя, Николай никогда не забывал о супружеском и отцовском долге и не собирался разводиться с часто болевшей Александрой Федоровной. Императрица знала об этом и довольно спокойно относилась к сердечной привязанности мужа.

В этой ситуации удивляет бескорыстие В. А. Нелидовой, которая, видимо, искренне любила Николая и была согласна на любые условия, лишь бы оставаться рядом с ним. Другая императорская фрейлина А. Ф. Тютчева, познакомившаяся с царской фавориткой в начале 1850-х гг., так отзывалась о ней: «Ее красота, несколько зрелая, тем не менее, еще была в полном своем расцвете. Ей, вероятно, в это время было около 38 лет. Известно, какое положение приписывала ей общественная молва, чему, однако, казалось, противоречила ее манера держать себя, скромная и почти суровая по сравнению с другими придворными. Она тщательно скрывала милость, которую обыкновенно выставляют напоказ женщины, пользующиеся положением, подобным ее».

Оберегая самолюбие жены и будущее династии, Николай не признал официально детей, родившихся у него от связи с Нелидовой. Императорских бастардов усыновил граф Петр Андреевич Клейнмихель (1793-1869). Такая услуга, оказанная государю, позволила ему в последние годы правления Николая I занять положение всесильного временщика. Клейнмихель был главноуправляющим путями сообщения и публичными зданиями. Он руководил постройкой железной дороги Петербург – Москва. Сразу же после смерти Николая Клейнмихель уволен со всех государственных должностей за злоупотребления по службе.

Придворная жизнь первых двух десятилетий николаевского правления отмечена большим количеством балов и маскарадов. Особенно нравились Николаю увеселения в Аничковом дворце, в котором они с женой жили еще будучи великими князем и княгиней. Император любил танцевать и ухаживать за молоденькими придворными дамами. Нередко эти ухаживания заканчивались маленьким любовным приключением. Сохранился исторический анекдот о том, что однажды на маскараде уже немолодой царь увлекся изящной юной кокеткой в маске. Весь вечер он увивался вокруг нее и наконец пригласил в свою карету. Когда таинственная визави императора сняла в закрытом экипаже маску, то царь увидел смеющееся личико великой княжны Марии Николаевны, пожелавшей таким образом разыграть своего отца.

Лебединой песней Николая – блестящего кавалера и мастера тонкого флирта – стала зима 1845 г., запечатлевшаяся в памяти придворных нескончаемой чередой блестящих балов и вечеринок. Фрейлина А. О. Смирнова-Россет так вспоминала об этих зимних развлечениях: «Государыня была еще хороша, прекрасные ее плечи и руки были еще пышные и полные, и при свечах, на бале, танцуя, она еще затмевала первых красавиц. В Аничковом дворце танцевали всякую неделю в Белой гостиной; не приглашалось более ста персон. Государь занимался в особенности баронессой Крюднер, но кокетствовал, как молоденькая бабенка, со всеми и радовался соперничеством Бутурлиной и Крюднер». Царь умел плести любовные интриги и, несмотря на уже солидный возраст, все еще получал от этого удовольствие.

В последней трети царствования Николая современники все чаще стали замечать, что император словно тяготится не только своими государственными обязанностями, но и самой необходимостью поддерживать традиционный для своего сана роскошный образ жизни, который он так любил в молодости. Известный художник и искусствовед А. Н. Бенуа в свое время точно подметил характерную особенность дворцовой архитектуры и интерьера николаевского времени: «Раздвоение характера Николая Павловича, как человека и как императора, отразилось и на возводимых им сооружениях: во всех постройках, предназначенных для себя и для своей семьи, видно желание интимности, уюта, удобства и простоты». Когда же императрица уезжала лечиться на очередной курорт, царь жил совсем просто, почти как рядовой офицер в казарме.

Приближаясь к своему пятидесятилетию, Николай все острее ощущал разочарование в жизни. Второго Петра Великого из него явно не получилось. Два десятилетия царствования были позади, а он не совершил ни блистательных военных побед, ни грандиозных реформ. Огромная и методичная государственная работа, которую изо дня в день совершал государь, не приносила никаких значительных плодов. Нередко Николай проводил в трудах по восемнадцать часов в сутки и не получал от этого ни пользы, ни удовольствия. Фрейлина Смирнова-Россет вспоминала, как однажды царь сказал ей: «Вот скоро двадцать лет, как я сижу на этом прекрасном местечке. Часто удаются такие дни, что я, смотря на небо, говорю: зачем я не там? Я так устал…»

Семейная жизнь также все более удручала. После блистательной зимы 1845 г. императрице пришлось весной на несколько месяцев уехать в Италию: ее здоровье сильно пошатнулось. После этой болезни Александра Федоровна стала заметно увядать, что не могло не беспокоить Николая. Он ценил в императрице преданного друга и мать своих детей и боялся ее потерять.

В таком депрессивном состоянии император встретил 1848 год, когда Европу накрыла очередная волна революций. Николай вновь почувствовал себя востребованным в роли общеевропейского жандарма. Начался последний период его царствования, вошедший в историю под названием «мрачного семилетия».

По распоряжению Николая I к западным границам России была выдвинута 300-тысячная армия, готовая подавить любой бунт в Пруссии, Австрии или Франции. В 1849 г. по просьбе австрийского императора русские войска разгромили революцию в Венгрии и продлили агонию дома Габсбургов еще на 60 лет.

Внутри страны, чтобы пресечь любые революционные настроения, ввели жесточайшую цензуру в печати. Распространяются слухи о возможном закрытии университетов. Бывший любимец Николая, министр просвещения С. С. Уваров за робкую статью в защиту университетского образования отправлен в отставку.

Николай делает все, чтобы сохранить выстроенную им систему консервативной самодержавной власти, но она рушится у него на глазах, не выдержав последнего удара – столкновения с крупнейшими европейскими державами во время Крымской войны 1853-1856 гг.

После успешного подавления венгерской революции Николай I окончательно уверовал в мощь и непобедимость своей армии. Царедворцы без устали славили величие империи. В 1850 г. с небывалой пышностью и блеском отпраздновали 25-летний юбилей «благополучного царствования» императора. Воодушевленный царившей в его ближайшем окружении атмосферой ура-патриотизма, Николай полагал, что сможет нанести решающий удар по слабой Турции и получить полный контроль над черноморскими проливами. Снова всплыл на поверхность давний византийский проект с захватом Константинополя.

Но на стороне Турции выступили Англия и Франция. В Крыму высадился 60-тысячный экспедиционный корпус союзников, вооруженный по последнему слову тогдашней военной техники. Россия, обладавшая самой большой армией в Европе, потерпела позорное поражение. Она лишилась всего черноморского флота. Героизма простых солдат и офицеров оказалось недостаточно, чтобы противостоять новейшим английским винтовкам и дальнобойным орудиям. Известный политик, будущий министр внутренних дел П. А. Валуев писал тогда про русскую армию и империю в целом: «Сверху блеск, а снизу гниль».

Едва ли не тяжелее всех это национальное унижение переживал император Николай I. Его армия и флот, которые он так любил и которыми так гордился всю свою жизнь, не только не смогли завоевать турецкие территории, но оказались не в состоянии даже защитить свои собственные. Обычный главнокомандующий на его месте должен был как человек чести подать в отставку. Однако для императора закон не предусматривал такой возможности. Спасти его от позора могла только смерть. Фрейлина А. Ф. Тютчева писала: «В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию. И тем не менее именно среди кризиса последней катастрофы блестяще выявилось истинное величие этого человека. Он ошибался, но ошибался честно, и, когда был вынужден признать свою ошибку и пагубные последствия ее для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось, и он умер. Он умер не потому, что не хотел пережить унижения собственного честолюбия, а потому, что не мог пережить унижения России».

В конце января – начале февраля 1855 г. в Петербурге прошла сильная эпидемия гриппа. Болела почти вся императорская семья, многие придворные и прислуга. Заболел и Николай I. Грипп перешел в воспаление легких, с которым никак не могли справиться ни организм самого больного, ни придворные медики. Николай чувствовал, что умирает. При нем почти неотлучно находился старший сын и наследник Александр. В минуту откровения отец сказал ему: «Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот».

Болезнь царя продолжалась две недели. 18 февраля 1855 г. Николай скончался. Великий князь Александр Николаевич оставил в своем дневнике такую запись о последних минутах отца: «Мандт (императорский лейб-медик. – Л. С.) за мной. Государь спросил Бажанова (своего секретаря. – Л. С.). Причастился при всех нас. Голова совсем свежая. Удушье. Сильные мучения. Прощается со всеми – с детьми, с прочими. Я на коленях, держу руку. Жал ее. К концу чувствуется холод. В 1/4 1-го все кончено. Последние ужасные мучения». Позже жена наследника, присутствовавшая при кончине свекра, утверждала, что незадолго до смерти одышка прекратилась на несколько минут, и Николай смог говорить. Его последними словами, обращенными к старшему сыну, были: «Держи все – держи все». При этом император сильно сжимал руку Александра, показывая, что держать надо крепко.

После смерти Николая в Петербурге поговаривали, что царь покончил с собой. Но под этими сплетнями нет никаких серьезных оснований. Если император что и сделал, чтобы ускорить свой уход, то это, скорее всего, было неосознанное несопротивление болезни, которая случилась так кстати.

Николай управлял Россией 30 лет. Это одно из самых долгих царствований в истории дома Романовых. Тем печальнее, что оно не было счастливым для страны. Виной всему – личность императора. Наверное, наиболее точную и образную характеристику Николаю I дала хорошо знавшая его фрейлина А. Ф. Тютчева, мемуары которой «При дворе двух императоров» мы уже неоднократно цитировали: «Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, можно сказать, что Николай I был Дон Кихотом самодержавия, Дон Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять все своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века».

Но Николай I все же принес пользу своей империи: он воспитал наследника Александра Николаевича человеком современным, с сильным характером. И тот оказался готов провести значительную часть тех реформ, которых общество ожидало сначала от его дяди Александра I, а потом и от отца. Беда в том, что эти реформы запоздали как минимум на полстолетия.

Следующая глава >

Источник: biography.wikireading.ru

Как известно, Николай I скончался 18 февраля (2 марта) 1855 года. Официально было объявлено, что император простудился, принимая парад в лёгком мундире, и умер от воспаления лёгких (пневмонии). Как это обычно бывает, в первые же дни после кончины Николая возникли легенды о его внезапной смерти, причём распространяться они стали с молниеносной быстротой. Первая версия – царь не мог пережить поражения в Крымской войне и покончил с собой. Вторая – лейб-медик Мартин Мандт отравил императора. Что же случилось на самом деле?

«Совершенно неожиданно даже для Петербурга»

Поэт, журналист и (что очень важно!) доктор медицинских наук В.Л. Пайков уже в советское время рассуждал по этому поводу: «Слухи о самоубийстве, об искусственно вызванной простуде, о приёме яда, когда простуда стала проходить и т.д., шли из дворца, из медицинского мира, распространялись среди литературной публики, бродили в обывательской среде <…> Такой физически крепкий человек, каким был Николай I, не мог скончаться от простуды, даже и тяжёлой её формы».

И тут невольно возникает вопрос: а были ли серьёзные поводы для отрицания официальной версии кончины императора? Ответ на этот вопрос очевиден: конечно, были.

Прежде всего, как пишет историк Е.В. Тарле, знавшие натуру Николая русские и иностранцы всегда говорили, что никак не могли представить себе императора, «садящегося в качестве побеждённого за дипломатический зелёный стол для переговоров с победителями». Отсюда и проистекает версия о том, что Николай I тяжело воспринял известие о разгроме русских войск под Евпаторией. Он якобы понял, что это предвестник поражения во всей Крымской войне, а посему попросил Мартина Мандта дать ему яд, который позволил бы ему уйти из жизни, оградив себя от позора.

Сторонники другой версии – коллеги-современники доктора дружно обвиняли его в недооценке состояния своего венценосного пациента и в неадекватности методов лечения.

Свою роль сыграла и пишущая братия. Ей больше нравилась версия самоубийства.

Как отмечал Тарле, слухи о самоубийстве «были широко распространены в России и Европе (и оказывали своё воздействие на умы)», причём «верили этим слухам иной раз люди, отнюдь не грешившие легковерием и легкомыслием». Например, публицист Н.В. Шелгунов и историк Н.К. Шильдер.

В частности, Шильдер лаконично заявил: «Отравился». А вот Шелгунов дал нам такой вариант слухов о «высочайшей» смерти: «Император Николай скончался совершенно неожиданно даже для Петербурга, ничего не слышавшего раньше об его болезни. Понятно, что внезапная смерть государя вызвала толки. Между прочим, рассказывали, что умирающий император велел позвать к себе внука, будущего цесаревича. Император лежал в своём кабинете, на походной кровати, под солдатской шинелью. Когда цесаревич вошёл, государь будто бы сказал ему: «Учись умирать», и это были его последние слова. Но были и другие известия. Рассказывали, что император Николай, потрясённый неудачами Крымской войны, чувствовал недомогание и затем сильно простудился. Несмотря на болезнь, он назначил смотр войскам. В день парада ударил внезапный мороз, но больной государь отложить парад не нашёл удобным. Когда подвели верхового коня, лейб-медик Мандт схватил его за удила и, желая предупредить императора об опасности, будто бы сказал: «Государь, что вы делаете? Это хуже, чем смерть: это самоубийство», но император Николай, ничего не ответив, сел на коня и дал ему шпоры». Получается, что формой добровольной смерти Николая I стал не яд, а искусственно спровоцированная простуда.

Понятное дело, сразу же нашлись и те, кто счёл все слухи о самоубийстве царя лишёнными всяких оснований. Например, в 1855 году вышла в свет книга графа Д.Н. Блудова «Последние часы жизни императора Николая Первого». Так вот там о смерти царя сказано так: «Сей драгоценной жизни положила конец простудная болезнь, вначале казавшаяся ничтожною, но, к несчастью, соединившаяся с другими причинами расстройства, давно уже таившимися в сложении, лишь [внешне] крепком, а в самом деле потрясённом, даже изнурённом трудами необыкновенной деятельности, заботами и печалями…»

«Железное» здоровье императора

Удивительно, но многие современники считали «железным» здоровье императора. В действительности же оно не было таким уж богатырским. Николай Павлович был обычным человеком, и впечатление несокрушимости его здоровья было скорее результатом его сознательных усилий по формированию облика «хозяина огромной империи». На самом деле, как отмечает Тарле, «что с государем в последнее время творится неладное, было ясно решительно всем, кто имел доступ ко двору».

Однако пошатнулось здоровье императора гораздо раньше, чем это заметили «все». В декабре 1837 года страшный пожар охватил Зимний дворец. Пожар этот длился около тридцати часов. В результате полностью выгорели второй и третий этажи дворца и были навсегда утеряны многие ценнейшие произведения искусства. Это событие оставило неизгладимый след в психике Николая I: каждый раз при виде огня или при запахе дыма он бледнел, у него кружилась голова и учащалось сердцебиение.

Историки же в массе своей считают, что неприятности со здоровьем у Николая I начались с 1843 года. Во время путешествия по России, по дороге из Пензы в Тамбов, опрокинулась его коляска, и царь сломал ключицу. С этого времени здоровье стало заметно изменять Николаю Павловичу, а главное, у него появилась нервная раздражительность.

Но особенно плохо император чувствовал себя в 1844–1845 годах. У него «болели и пухли ноги», врачи боялись, что начнётся водянка. Он даже поехал лечиться в Италию, в Палермо. А весной 1847 года у Николая Павловича усилились головокружения. Чем дольше он правил страной, тем мрачнее смотрел на будущее России, на судьбы Европы, да и на свою личную жизнь. Очень тяжело переживал смерть многих деятелей своего царствования – князя А.Н. Голицына, М.М. Сперанского, А.Х. Бенкендорфа. Смерть дочери Александры в 1844 году и трагические события Французской революции 1848 года тоже явно не прибавили ему здоровья.

В январе 1854-го император стал жаловаться на боли в стопе. Тогдашний глава жандармерии Л.В. Дубельт по этому поводу писал: «Мандт говорит, что у него рожа, а другие утверждают, что это подагра». В.Л. Пайков в советское время уже уточнил: «В последние годы жизни приступы подагры участились на фоне появившейся полноты, что, видимо, было связано с нарушением диеты». Можно подумать, что советский исследователь всякий день стоял за креслом вкушающего императора.

Болезненный удар

Безусловно, сильный удар Николаю I нанесла Крымская кампания. Близкие часто видели, как царь в своём кабинете «плакал, как ребёнок, при получении каждой плохой вести». «И всё же не стоит преувеличивать значение неблагоприятных известий о случившемся под Евпаторией, – полагал историк П.К. Соловьёв. – Надеясь на лучшее, царь готовился к худшему. В письмах, датированных началом февраля 1855 года, Николай I указывал генерал-адъютанту М.Д. Горчакову и фельдмаршалу И.Ф. Паскевичу на возможность «неудачи в Крыму», на необходимость подготовки обороны Николаева и Херсона. Вероятность вступления в войну Австрии он считал весьма высокой и отдал распоряжения насчёт возможных боевых действий в Царстве Польском и Галиции. Не питал царь особых иллюзий и относительно нейтралитета Пруссии».

Он давно уже понял: ведущие европейские державы никогда не любили и не будут любить Россию. Конечно, этому их русофобству можно найти массу объяснений: Франция, битая русскими в 1812–1814 годах, мечтала о реванше. Уже в 1815 году она заключила секретный «оборонительный союз» с Англией и Австрией, направленный против России. Другой проблемой был так называемый «восточный вопрос», то есть безопасность южных границ России и укрепление её позиций на Балканах. Покровительство России православному населению Балканского полуострова мешало экспансионистским проискам Англии и Австрии. Кроме того, Англия, видевшая в России своего главного геополитического противника, была обеспокоена успехами русских на Кавказе и опасалась их возможного продвижения в Среднюю Азию, на которую имела свои виды. Что же касается Пруссии, то она, как и Австрия, была готова поддержать любую акцию, направленную против России. К середине XIX века Николай I оказался в дипломатической изоляции, и это не могло его не печалить.

Да, неудача с попыткой штурма Евпатории нанесла болезненный удар по самолюбию Николая Павловича, но она не была тем событием, которое предопределяло исход всей войны. Судьба кампании зависела от защитников Севастополя, продолжавших сражаться до конца августа 1855 года. Так что поражение под Евпаторией не могло подтолкнуть императора к самоубийству.

Великая княжна Ольга Николаевна свидетельствовала: «Жаловаться было не в его характере». Он постоянно повторял: «Я должен служить во всём по порядку. А уж если стану дряхл, так уж в чистую отставку пойду. Если не гожусь на службу – уйду, а пока есть силы, буду перемогаться до конца. Буду нести крест мой, пока хватит сил».

Так что историк Пайков справедливо полагал, что «не следует забывать того важного обстоятельства, что Николай I был военным человеком до мозга костей, прекрасно знавшим, что войны несут с собой не только потери, но и поражения. И поражения надо уметь принимать с достоинством. И на их основе строить здание будущей победы. Характер этого человека, сильный, решительный, целеустремлённый, вся история его тридцатилетнего правления не дают ни малейшего основания для предположений суицида с его стороны по причине частных военных неудач».

Однако многие сентиментальные современники императора не могли смириться с прозаической картиной его смерти. Вот и князь В.П. Мещерский романтично утверждал: «Николай Павлович умирал от горя, и именно от русского горя. Это умирание не имело признаков физической болезни – она пришла только в последнюю минуту, – но умирание происходило в виде несомненного преобладания душевных страданий над его физическим существом».

Последние дни Николая I

Директор канцелярии его величества, поэт В.И. Панаев свидетельствовал, что, как ни старался Николай Павлович «превозмочь себя, скрывать внутреннее своё терзание, оно стало обнаруживаться мрачностью взора, бледностью, даже каким-то потемнением прекрасного лица его и худобою всего тела. При таком состоянии его здоровья малейшая простуда могла развернуть в нём болезнь опасную. Так и случилось. Не желая отказать графу Клейнмихелю (П.А. Клейнмихель был министром путей сообщения, курировавшим строительство Николаевской железной дороги. – Авт.) в просьбе быть посажёным отцом у дочери его, государь поехал на свадьбу, несмотря на сильный мороз, надев красный конно-гвардейский мундир с лосиными панталонами и шёлковые чулки. Этот вечер был началом его болезни: он простудился…

Ни в городе, ни даже при дворе не обращали внимания на болезнь государя; говорили, что он нездоров, но не лежит. Государь не изъявлял опасения насчёт своего здоровья, потому ли только, что в самом деле не подозревал никакой опасности, или же, вероятнее, и для того, чтобы не тревожить любезных своих подданных. По сей последней причине он запретил печатать бюллетени о болезни его».

Пять дней он болел, но потом окреп и выехал в Михайловский манеж на смотр войск. Возвратившись, почувствовал себя плохо: возобновились кашель и одышка. Но на следующий день император опять поехал в Манеж для смотра маршевых батальонов Преображенского и Семёновского полков. 11 февраля он уже не мог встать с постели. А 12-го получил телеграмму о поражении русских войск под Евпаторией. «Сколько жизней пожертвовано даром», – эти слова Николай Павлович повторял в последние дни своей жизни много раз.

Под Евпаторией 5 (17) февраля 1855 года было убито 168 русских солдат и офицеров, ранено 583 человека (в том числе один генерал), и ещё 18 человек пропало без вести.

В ночь с 17 на 18 февраля императору стало заметно хуже. У него начался паралич. Что его вызвало? Это так и остаётся тайной. Если предположить, что он всё же покончил с собой, то кто конкретно дал ему яд? Известно, что у постели больного поочерёдно находились два лейб-медика: Мартин Мандт и Филипп Карелль. В мемуарной и исторической литературе обычно указывают на доктора Мандта. Но, например, полковник И.Ф. Савицкий, адъютант царевича Александра, утверждал: «Немец Мандт – гомеопат, любимый царём лейб-медик, которого народная молва обвинила в гибели (отравлении) императора, вынужденный спасаться бегством за границу, так мне поведал о последних минутах великого повелителя: «После получения депеши о поражении под Евпаторией вызвал меня к себе Николай I и заявил: «Был ты мне всегда преданным, и потому хочу с тобою говорить доверительно – ход войны раскрыл ошибочность всей моей внешней политики, но я не имею ни сил, ни желания измениться и пойти иной дорогой, это противоречило бы моим убеждениям. Пусть мой сын после моей смерти совершит этот поворот. Я не в состоянии и должен сойти со сцены, с тем и вызвал тебя, чтоб попросить помочь мне. Дай мне яд, который бы позволил расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно (чтобы не вызвать кривотолков)».

Однако, согласно воспоминаниям Савицкого, Мандт отказался дать императору яд. Но в ту же ночь 18 февраля (2 марта) 1855 года император скончался.

И уже к утру началось быстрое разложение тела, а на лице усопшего выступили жёлтые, синие и фиолетовые пятна. Наследник престола Александр ужаснулся, увидев отца таким обезображенным, и вызвал двух медиков: Н.Ф. Здекауэра и И.И. Мяновского – профессоров медико-хирургической академии. Он приказал им любыми средствами убрать «все признаки отравления, чтобы в надлежащем виде выставить через четыре дня тело для всеобщего прощания согласно традиции и протоколу».

«Он был слишком верующим, чтобы предаваться унынию»

Сторонники версии отравления уверяют, что два вызванных профессора, чтобы скрыть подлинную причину смерти, буквально перекрасили лицо покойного и надлежащим образом обработали его. Но якобы использованный ими новый способ бальзамирования тела не был ещё хорошо отработан, и он не предотвратил быстрое его разложение. Но при этом как-то забывается, что Здекауэр и Мяновский были терапевтами и бальзамированием вообще никогда не занимались!

Утверждается также, что последней волей Николая I был запрет на вскрытие его тела: якобы он опасался, что вскрытие откроет тайну его смерти, которую отчаявшийся император хотел унести с собой в могилу. Но и это не совсем верно. Последнее духовное завещание Николай Павлович написал 4 мая 1844 года. И в этом документе нет упоминания о том, согласно какому ритуалу его предавать земле в случае кончины. Однако ещё в 1828 году, во время похорон матери, императрицы Марии Фёдоровны, он публично заявил, что при его погребении церемониал должен быть максимально упрощён.

В.Л. Пайков в связи с этим пишет: «Когда Николай I скончался, «упрощённый церемониал» похорон был истолкован как стремление поскорее скрыть в могиле тело покойного, а с ним и тайну его «загадочной» смерти. А ведь речь шла всего лишь о стремлении Николая I сэкономить на своих похоронах государственные средства».

Что же касается быстрого разложения тела покойного, то оно могло быть связано с тем, что специальных холодильных камер тогда не было. А вот температура воздуха в Санкт-Петербурге в тот день вдруг резко поднялась с -20°С до +2°С. Плюс, как отмечала фрейлина двора А.Ф. Тютчева, «прощание с императором происходило в небольшом помещении, где скапливалось много народа, желавшего проститься с царём, и стояла жара почти нестерпимая».

Так что слухи о самоубийстве царя лишены оснований.

И ещё два немаловажных момента.

Во-первых, Николай I был глубоко верующим человеком, заботившимся о посмертной судьбе своей души. Его дочь, Ольга Николаевна, говорила: «Он был слишком верующим, чтобы предаваться унынию». И уж тем более он едва ли допускал даже мысль о самоубийстве.

А вот свидетельство флигель-адъютанта императора В.И. Дена: «Кто знал близко Николая Павловича, не мог не оценить глубоко религиозного чувства, которое его отличало и которое, конечно, помогло бы ему с христианским смирением перенести все удары судьбы, как бы тяжки, как бы чувствительны для его самолюбия они ни были».

Любой христианин знает, что самовольный уход из жизни – это тяжелейший проступок, смертный грех, превосходящий даже убийство. Самоубийство – это единственный из самых страшных грехов, в котором нельзя раскаяться. Так что 58-летний император явно не осмелился бы через это переступить, бросив вызов самому Богу и отказавшись признать Его начальником человеческой жизни.

Во-вторых, говоря о смерти Николая I, нельзя забывать и ещё об одном обстоятельстве. Император стоял на пороге старости – в июле 1855 года ему должно было исполниться 59 лет. Конечно, по нынешним временам это немного. Но вот в сравнении с другими Павловичами Николай был чуть ли не долгожителем. Для сравнения: его старший брат Александр I умер в возрасте 47 лет, Константин Павлович – в 52 года, Михаил Павлович – в 51 год, Екатерина Павловна – в 30 лет.

Николай I был погребён в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга.

Александра Фёдоровна, его супруга, скончалась 20 октября (1 ноября) 1860 года в Царском Селе, и она также была похоронена в Петропавловском соборе.

Кстати

Историк Тарле отмечает: «Для врагов николаевского режима это предполагаемое самоубийство было как бы символом полного провала всей системы беспощадного гнёта, олицетворением которой являлся царь, и им хотелось верить, что в ночные часы с 17 на 18 февраля, оставшись наедине с Мандтом, виновник, создавший эту систему и приведший Россию к военной катастрофе, осознал свои исторические преступления и произнёс над собой и своим режимом смертный приговор. Широкие массы в слухах о самоубийстве черпали доказательства близящегося развала строя, ещё так недавно казавшегося несокрушимым».

Символ провала… Осознал… Произнёс над собой приговор… Всё это, возможно, и так. Но от осознания до конкретного шага – пропасть. Как говорится, «бывает, что не хочется жить, но это вовсе не значит, что хочется не жить». А раз так, то всё же нельзя не согласиться с историком П.А. Зайончковским, который делает следующий вывод: «События в Севастополе отрезвили его. Однако слухи о самоубийстве царя лишены всяких оснований».

Сергей Нечаев

Теги: Воины, Интриги, История, Николай I, Политика, Россия

Источник: chudesamag.ru

Николай Павлович Романов, будущий император Николай I, родился 6 июля (25 июня по ст. ст.) 1796 года в Царском Селе. Он стал третьим сыном императора Павла I и императрицы Марии Федоровны. Николай не был старшим сыном и поэтому не претендовал на престол. Предполагалось, что он посвятит себя военной карьере. В полугодовом возрасте мальчик получил звание полковника, а в три года уже щеголял в мундире лейб-гвардии Конного полка.

Ответственность за воспитание Николая и его младшего брата Михаила была возложена на генерала Ламздорфа. Домашнее образование заключалось в изучении экономики, истории, географии, юриспруденции, инженерного дела и фортификации. Особый упор делался на изучение иностранных языков: французского, немецкого и латыни. Гуманитарные науки особого удовольствия Николаю не доставляли, зато все, что было связано с инженерией и военным делом, привлекало его внимание. В детстве Николай овладел игрой на флейте и брал уроки рисования, и это знакомство с искусством позволило ему в будущем считаться ценителем оперы и балета.

В июле 1817 года состоялась свадьба Николая Павловича с принцессой Фридерикой Луизой Шарлоттой Вильгельминой Прусской, принявшей после крещения имя Александра Федоровна. И с этого времени великий князь стал активно принимать участие в обустройстве российского войска. Он заведовал инженерными частями, под его руководством создавались учебные заведения в ротах и батальонах. В 1819 году при его содействии были открыты Главное инженерное училище и школы гвардейских подпрапорщиков. Тем не менее в армии его недолюбливали за излишнюю педантичность и придирчивость к мелочам.

В 1820 году произошел поворотный момент в биографии будущего императора Николая I: его старший брат Александр I сообщил, что в связи с отказом престолонаследника Константина право на царствование переходит к Николаю. Для Николая Павловича новость стала шоком, он не был к этому готов. Несмотря на протесты младшего брата, Александр I закрепил это право специальным манифестом.

Однако 1 декабря (19 ноября по ст. ст) 1825 года император Александр I внезапно скончался. Николай вновь попытался отказаться от царствования и переложить бремя власти на Константина. Только после обнародования царского манифеста, указывающего наследником Николая Павловича, ему пришлось согласиться с волей Александра I.

Датой присяги перед войсками на Сенатской площади было назначено 26 декабря (14 декабря по ст. ст.). Именно эта дата стала определяющей в выступлении участников различных тайных обществ, вошедшем в историю как восстание декабристов.

План революционеров не был реализован, армия не поддержала восставших, и выступление было подавлено. После суда пять предводителей восстания были казнены, а большое количество участников и сочувствующих отправились в ссылку. Царствование Николая I началось очень драматично, но других казней за время его правления не было.

Венчание на царство состоялось 22 августа 1826 года в Успенском соборе Кремля, а в мае 1829 года новый император вступил в права самодержца Польского царства.

Первые шаги Николая I в политике были довольно либеральными: из ссылки вернулся А. С. Пушкин, наставником наследника стал В. А. Жуковский; о либеральных взглядах Николая говорит и то, что Министерство государственного имущества возглавил П. Д. Киселев, не сторонник крепостного права.

Тем не менее история показала, что новый император был ярым приверженцем монархии. Его главный лозунг, определяющий государственную политику, выражался в трех постулатах: самодержавие, православие и народность. Главное, к чему стремился и чего добивался Николай I своей политикой, – не создавать новое и лучшее, а сохранить и улучшить уже существующий порядок.

Стремление императора к консерватизму и слепому следованию букве закона привело к развитию еще большей бюрократии в стране. По сути, было создано целое бюрократическое государство, идеи которого продолжают жить до настоящего времени. Была введена жесточайшая цензура, создано подразделение Тайной канцелярии во главе с Бенкендорфом, которое вело политический сыск. Было налажено очень пристальное наблюдение за печатным делом.

В годы царствования Николая I некоторые изменения коснулись и существовавшего крепостного права. Стали осваиваться необработанные земли в Сибири и на Урале, крестьян отправляли на их подъем независимо от желания. На новых землях создавалась инфраструктура, крестьян снабжали новой агротехникой.

При Николае I была построена первая железная дорога. Колея российских дорог была шире европейских, что способствовало развитию отечественной техники.

Началась реформа финансов, которая должна была ввести единую систему исчисления серебряных монет и ассигнаций.

Особое место в политике царя занимало беспокойство о проникновении либеральных идей в Россию. Уничтожить всякое инакомыслие Николай I стремился не только в России, но и во всей Европе. Без русского царя не обходилось подавление всевозможных восстаний и революционных бунтов. В результате он получил заслуженное прозвище «жандарм Европы».

Все годы правления Николая I наполнены военными действиями за рубежом.  1826–1828 годы – Русско-персидская война, 1828–1829 годы – Русско-турецкая война, 1830 год – подавление русскими войсками Польского восстания. В 1833 году был подписан Ункяр-Искелесийский договор, который стал наивысшей точкой российского влияния на Константинополь. Россия получила право блокировать проход иностранных кораблей в Черное море. Правда, вскоре это право было утрачено в результате заключения Второй Лондонской конвенции в 1841 году. 1849 год – Россия активный участник подавления восстания в Венгрии.

Кульминацией царствования Николая I стала Крымская война. Именно она явилась крахом политической карьеры императора. Он не ожидал, что на помощь Турции придут Великобритания и Франция. Вызывала опасение и политика Австрии, недружелюбие которой вынуждало Российскую империю держать на западных границах целую армию.

В результате Россия потеряла влияние в Черном море, лишилась возможности строить и использовать на побережье военные крепости.

В 1855 году Николай I заболел гриппом, но, несмотря на недомогание, в феврале вышел на военный парад без верхней одежды… Скончался император 2 марта 1855 года.

Источник: histrf.ru

В феврале 1913 года, всего за несколько лет до крушения царской России, торжественно отмечалось 300-летие Дома Романовых. В бесчисленных церквах необозримой империи провозглашались «многие лета» царствующей фамилии, в дворянских собраниях под радостные возгласы взлетали под потолок пробки из бутылок с шампанским, а по всей России миллионы людей пели: «Сильный, державный… царствуй над нами… царствуй на страх врагам». В прошедшие три века российский трон занимали разные цари: наделенные недюжинным умом и государственной мудростью Петр I и Екатерина II; не очень отличавшиеся этими качествами Павел I, Александр III; вовсе лишенные государственного ума Екатерина I, Анна Иоанновна и Николай II. Были среди них и жестокие, как Петр I, Анна Иоанновна и Николай I, и сравнительно мягкие, как Александр I и его племянник Александр II. Но всех их роднило то, что каждый из них был неограниченным самодержцем, которому беспрекословно подчинялись министры, полиция и все подданные… Какими же были эти всевластные правители, от одного мимоходом брошенного слова которых зависело многое, если не все? журнал «Наука и жизнь» начинает публикацию статей, посвященных правлению император а Николая I, вошедшего в отечественную историю главным образом тем, что он начал свое царствование повешеньем пяти декабристов и закончил его кровью тысяч и тысяч солдат и матросов в позорно проигранной Крымской войне, развязанной, в частности, и вследствие непомерных имперских амбиций царя.

Личность и деяния пятнадцатого по счету российского самодержца из династии Романовых неоднозначно оценивались уже его современниками. Лица из ближайшего окружения, общавшиеся с ним в неформальной обстановке или в узком семейном кругу, как правило, отзывались о царе с восторгом: «вечный работник на троне», «неустрашимый рыцарь», «рыцарь духа»… Для значительной части общества имя царя ассоциировалось с прозвищами «кровавый», «палач», «Николай Палкин». Причем последнее определение как бы заново утвердилось в общественном мнении уже после 1917 года, когда впервые в русском издании появилась под тем же названием небольшая брошюра Л. Н. Толстого. Основой для ее написания (в 1886 году) послужил рассказ 95-летнего бывшего николаевского солдата о том, как прогоняли сквозь строй в чем-либо провинившихся нижних чинов, за что Николай I и был прозван в народе Палкиным. Сама же ужасающая своей бесчеловечностью картина «законного» наказания шпицрутенами с потрясающей силой изображена писателем в знаменитом рассказе «После бала».

Многие негативные оценки личности Николая I и его деятельности исходят от А. И. Герцена, не простившего монарху его расправу с декабристами и особенно казнь пятерых из них, когда все надеялись на помилование. Случившееся было для общества тем более страшным, что после публичной казни Пугачева и его сподвижников народ успел уже забыть о смертных казнях. Николай I столь нелюбим Герценом, что он, обычно точный и тонкий наблюдатель, с явным предубеждением расставляет акценты даже при описании его внешнего облика: «Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая за счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное — глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза».

Этот портрет противоречит свидетельствам многих других современников. К примеру, лейб-медик Саксен-Кобургского принца Леопольда барон Штокман так описал великого князя Николая Павловича: необыкновенно красив, привлекателен, строен, как молодая сосна, черты лица правильные, прекрасный открытый лоб, брови дугою, маленький рот, изящно обрисованный подбородок, характер очень живой, манеры непринужденны и изящны. Одна из знатных придворных дам, миссис Кембль, отличавшаяся особой строгостью суждений о мужчинах, в восторге от него без конца восклицает: «Что за прелесть! Что за красота! Это будет первый красавец в Европе!». Столь же лестно отзывались о внешности Николая английская королева Виктория, жена английского посланника Блумфильда, другие титулованные особы и «простые» современники.

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ЖИЗНИ

В среду, 25 июня (6 июля) 1796 года в Царском Селе великая княгиня Мария Федоровна разрешилась от бремени третьим сыном. Императрица Екатерина II спешит поделиться со своим постоянным парижским корреспондентом Ф. М. Гриммом семейной радостью: «Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, и кричит он удивительно; длиной он — аршин без двух вершков (62,2 см. — М. Р.), а руки немного менее моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».

Спустя десять дней бабушка-императрица Гримму же сообщает подробности первых дней жизни внука: «Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда осьмидневный ребенок не пользовался таким угощением, это неслыханное дело… Он смотрит на всех во все глаза, голову держит прямо и поворачивает не хуже моего». Екатерина II предугадывает судьбу новорожденного: третий внук «по необыкновенной силе своей, предназначен, кажется мне, также царствовать, хотя у него и есть два старших брата». Александру в то время идет двадцатый год, Константину исполнилось 17 лет.

Новорожденный, по заведенному правилу, после обряда крещения передан на попечение бабушки. Но ее неожиданная смерть 6 ноября 1796 года «невыгодным образом» сказалась на воспитании великого князя Николая Павловича. Правда, бабушка успела сделать хороший выбор нянюшки для Николая. То была шотландка Евгения Васильевна Лайон, дочь лепного мастера, приглашенного в Россию Екатериной II в числе других художников. Она оставалась единственной воспитательницей в первые семь лет жизни мальчика и, как считается, оказала сильное влияние на формирование его личности. Сама обладательница смелого, решительного, прямого и благородного характера, Евгения Лайон старалась внушить Николаю высшие понятия долга, чести, верности данному слову.

28 января 1798 года в семье императора Павла I родился еще один сын — Михаил. Павел, лишенный волею матери, императрицы Екатерины II, возможности самому растить двух старших сыновей, всю свою отцовскую любовь перенес на младших, отдавая явное предпочтение Николаю. Их сестра Анна Павловна, будущая нидерландская королева, пишет, что отец «ласкал их весьма нежно, что никогда не делала наша мать».

По установленным правилам Николая с колыбели записали в военную службу: четырехмесячным он был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка. Первой игрушкой мальчика стало деревянное ружье, затем появились шпаги, тоже деревянные. В апреле 1799 года на него надели первый военный мундир — «малиновый гарусный», а на шестом году жизни Николай впервые оседлал верховую лошадь. С самых ранних лет будущий император впитывает дух военной среды.

В 1802 году началась учеба. С этой поры велся специальный журнал, в котором воспитатели («кавалеры») фиксируют буквально каждый шаг мальчика, подробно описывая его поведение и поступки.

Главный надзор за воспитанием поручили генералу Матвею Ивановичу Ламсдорфу. Трудно было сделать более несуразный выбор. По отзывам современников, Ламсдорф «не обладал не только ни одною из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, призванной иметь влияние на судьбы своих соотечественников и на историю своего народа, но даже был чужд и всего того, что нужно для человека, посвящающего себя воспитанию частного лица». Он был ярым приверженцем общепринятой в ту пору системы воспитания, основанной на приказаниях, выговорах и доходивших до жестокости наказаниях. Частого «знакомства» с линейкой, шомполами и розгами не избежал и Николай. С согласия матери Ламсдорф усердно старался переломить характер воспитанника, идя наперекор всем его наклонностям и способностям.

Как это нередко бывает в подобных случаях, результат оказался обратным. Впоследствии Николай Павлович писал о себе и брате Михаиле: «Граф Ламсдорф умел вселить в нас одно чувство — страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было и, должно признаться, что не без успеха… Граф Ламсдорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостью, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом — страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении я видел одно принуждение, и учился без охоты».

Еще бы. Как пишет биограф Николая I барон М. А. Корф, «великие князья были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости: их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали моралью или угрозами». Таким способом тщетно, как показало время, пытались исправить столь же самостоятельный, сколько и строптивый, вспыльчивый характер Николая. Даже барон Корф, один из наиболее расположенных к нему биографов, вынужден отметить, что обычно малообщительный и замкнутый в себе Николай словно перерождался во время игр, и заключенные в нем не одобряемые окружающими своевольные начала проявлялись во всей полноте. Журналы «кавалеров» за 1802-1809 годы пестрят записями о необузданности Николая во время игр со сверстниками. «Что бы с ним ни случалось, падал ли он, или ушибался, или считал свои желания неисполненными, а себя обиженным, он тотчас же произносил бранные слова… рубил своим топориком барабан, игрушки, ломал их, бил палкой или чем попало товарищей игр своих». В минуты вспыльчивости мог плюнуть в сестру Анну. Однажды он с такой силой ударил прикладом детского ружья товарища своих игр Адлерберга, что у того на всю жизнь остался шрам.

Грубые манеры обоих великих князей, особенно во время военных игр, объяснялись утвердившимся в их мальчишечьих умах представлением (не без влияния Ламсдорфа), что грубость — обязательное отличие всех военных. Впрочем, замечают воспитатели, и вне военных игр манеры Николая Павловича «оставались не менее грубыми, заносчивыми и самонадеянными». Отсюда четко выраженное стремление первенствовать во всех играх, командовать, быть начальником или представлять императора. И это при том, что, по оценкам тех же воспитателей, Николай «обладает весьма ограниченными способностями», хотя и имел, по их словам, «самое превосходное, любящее сердце» и отличался «чрезмерной чувствительностью».

Другая черта, тоже оставшаяся на всю жизнь, — Николай Павлович «не сносил никакой шутки, казавшейся ему обидою, не хотел выносить ни малейшего неудовольствия… он как бы постоянно считал себя и выше, и значительнее всех остальных». Отсюда и его стойкая привычка признавать свои ошибки только под сильным принуждением.

Итак, любимым занятием братьев Николая и Михаила оставались только военные игры. В их распоряжении был большой набор оловянных и фарфоровых солдатиков, ружей, алебард, деревянных лошадок, барабанов, труб и даже зарядных ящиков. Все попытки поздно спохватившейся матери отвратить их от этого влечения не увенчались успехом. Как писал позднее сам Николай, «одни военные науки занимали меня страстно, в них одних находил я утешение и приятное занятие, сходное с расположением моего духа». На самом деле это была страсть прежде всего к парадомании, к фрунту, которая с Петра III, по словам биографа царской фамилии Н. К. Шильдера, «пустила в царственной семье глубокие и крепкие корни». «Ученья, смотры, парады и разводы он любил неизменно до смерти и производил их даже зимой», — пишет о Николае один из современников. Николай и Михаил придумали даже «семейный» термин для выражения того удовольствия, что они испытывали, когда смотр гренадерских полков проходил без сучка и задоринки, — «пехотное наслаждение».

ВОСПИТАТЕЛИ И ВОСПИТАННИКИ

С шести лет Николая начинают знакомить с русским и французским языками, Законом Божиим, русской историей, географией. Затем следуют арифметика, немецкий и английский языки — в результате Николай хорошо владел четырьмя языками. Латинский же и греческий ему не давались. (Впоследствии он исключил их из программы обучения своих детей, ибо «терпеть не может латыни с тех еще пор, когда его мучили над нею в молодости».) С 1802 года Николая учат рисованию, музыке. Научившись недурно играть на трубе (корнет-пистоне), после двух-трех прослушиваний он, от природы одаренный хорошим слухом и музыкальной памятью, без нот мог исполнить достаточно сложные произведения в домашних концертах. Николай Павлович на всю жизнь сохранил любовь к церковному пению, знал наизусть все церковные службы и охотно подпевал певчим на клиросе своим звучным и приятным голосом. Он неплохо рисовал (карандашом и акварелью) и даже научился требующему большого терпения, верного глаза и твердой руки искусству гравирования.

В 1809 году обучение Николая и Михаила решено было расширить до университетских программ. Но идея направить их в Лейпцигский университет, как и мысль отдать в Царскосельский лицей, отпала по причине начавшейся Отечественной войны 1812 года. В итоге они продолжили домашнее образование. К занятиям с великими князьями привлекли известных тогда профессоров: экономиста А. К. Шторха, правоведа М. А. Балугьянского, историка Ф. П. Аделунга и других. Но первые две дисциплины не увлекли Николая. Свое отношение к ним он позже выразил в инструкции М. А. Корфу, определенному им преподавать сыну Константину законоведение: «…Не надо слишком долго останавливаться на отвлеченных предметах, которые потом или забываются, или же не находят никакого применения на практике. Я помню, как нас мучили над этим два человека, очень добрые, может статься, и очень умные, но оба несноснейшие педанты: покойные Балугьянский и Кукольник [отец известного драматурга. — М. Р.]… На уроках этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбяжку, без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права — добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимо от этих отвлеченностей и иметь своим основанием — религию».

У Николая Павловича очень рано проявляется интерес к строительному и особенно инженерному делу. «Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика, — пишет он в своих записках, — привлекали меня исключительно; успехи по сей части оказывал я особенные, и тогда я получил охоту служить по инженерной части». И это не пустая похвальба. По свидетельству инженер-генерал-лейтенанта Е. А. Егорова, человека редкой честности и бескорыстия, Николай Павлович «питал всегда особенное влечение к инженерному и архитектурному искусствам… любовь к строительному делу не покидала его до конца жизни и, надо сказать правду, он понимал в нем толк… Он всегда входил во все технические подробности производства работ и поражал всех меткостью своих замечаний и верностью глаза».

В 17-летнем возрасте обязательные учебные занятия Николая практически заканчиваются. Отныне он регулярно бывает на разводах, парадах, учениях, то есть целиком предается тому, что ранее не поощрялось. В начале 1814 года осуществилось наконец желание великих князей отправиться в Действующую армию. Они пробыли за границей около года. В этой поездке Николай познакомился со своей будущей женой, принцессой Шарлоттой, дочерью прусского короля. Выбор невесты был сделан не волей случая, а отвечал еще чаяниям Павла I укрепить отношения России и Пруссии династическим браком.

В 1815 году братья вновь в Действующей армии, но участия в военных действиях, как и в первом случае, не принимали. На обратном пути в Берлине состоялась официальная помолвка с принцессой Шарлоттой. Очарованный ею 19-летний юноша по возвращении в Петербург пишет знаменательное по содержанию письмо: «Прощайте, мой ангел, мой друг, мое единственное утешение, мое единственное истинное счастье, думайте обо мне так часто, как я думаю о Вас, и любите, если можете, того, кто есть и будет на всю жизнь Вашим верным Николаем». Ответное чувство Шарлотты столь же сильно, и 1 (13) июля 1817 года, в день ее рождения, состоялась пышная свадьба. С принятием православия принцесса наречена Александрой Федоровной.

До женитьбы состоялись две ознакомительные поездки Николая — по нескольким губерниям России и в Англию. После вступления в брак он назначен генерал-инспектором по инженерной части и шефом лейб-гвардии Саперного батальона, что вполне отвечало его наклонностям и желаниям. Его неутомимость и служебное рвение поражали всех: рано утром он являлся на линейное и ружейное учения сапер, в 12 часов уезжал в Петергоф, а в 4 часа дня садился на коня и снова скакал 12 верст до лагеря, где оставался до вечерней зори, лично руководя работами по сооружению учебных полевых укреплений, рытью траншей, установке мин, фугасов… Николай обладал необыкновенной памятью на лица и помнил поименно всех нижних чинов «своего» батальона. По свидетельству сослуживцев, «до совершенства знавший свое дело» Николай фанатично требовал того же от других и строго взыскивал за любые промахи. Да так, что наказанных по его приказанию солдат часто уносили на носилках в лазарет. Николай конечно же не испытывал угрызений совести, ибо лишь неукоснительно исполнял параграфы воинского устава, предусматривавшие беспощадные наказания солдат палками, розгами, шпицрутенами за любые провинности.

В июле 1818 года его назначили командиром бригады I-й гвардейской дивизии (с сохранением должности генерал-инспектора). Ему шел 22-й год, и он искренне радовался этому назначению, ибо получил реальную возможность самому командовать войсками, самому назначать учения и смотры.

В этой должности Николаю Павловичу преподали первые реальные уроки подобающего офицеру поведения, положившие начало позднейшей легенде об «императоре-рыцаре».

Как-то во время очередных учений он сделал грубый и несправедливый выговор перед фронтом полка К. И. Бистрому — боевому генералу, командиру Егерского полка, имевшему множество наград и ранений. Взбешенный генерал явился к командиру Отдельного гвардейского корпуса И. В. Васильчикову и просил его передать великому князю Николаю Павловичу свое требование формального извинения. Только угроза довести до сведения государя о случившемся заставила Николая извиниться перед Бистромом, что он и сделал в присутствии офицеров полка. Но урок этот не пошел впрок. Спустя некоторое время за незначительные нарушения в строю он устроил оскорбительный разнос ротному командиру В. С. Норову, заключив его фразой: «Я вас в бараний рог согну!». Офицеры полка потребовали, чтобы Николай Павлович «отдал сатисфакцию Норову». Поскольку дуэль с членом царствующей фамилии по определению невозможна, то офицеры подали в отставку. Конфликт с трудом удалось погасить.

Но ничто не могло заглушить служебное рвение Николая Павловича. Следуя «твердо влитым» в его сознание правилам воинского устава, он всю свою энергию тратил на муштровку находившихся под его началом подразделений. «Я начал взыскивать, — вспоминал он позднее, — но взыскивал один, ибо что я по долгу совести порочил, дозволялось везде, даже моими начальниками. Положение было самое трудное; действовать иначе было противно моей совести и долгу; но сим я явно ставил и начальников и подчиненных против себя. Тем более, что меня не знали, и многие или не понимали, или не хотели понимать».

Надо признать, что строгость его как бригадного командира была отчасти оправдана тем, что в офицерском корпусе в ту пору «и без того уже расшатанный трехгодичным походом порядок совершенно разрушился… Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно… не было ни правил, ни порядка, а все делалось совершенно произвольно». Дело доходило до того, что многие офицеры приезжали на учения во фраках, накинув на плечи шинель и надев форменную шляпу. Каково было мириться с этим до мозга костей службисту Николаю? Он и не мирился, что вызывало не всегда оправданное осуждение современников. Известный своим ядовитым пером мемуарист Ф. Ф. Вигель писал, что великий князь Николай «был несообщителен и холоден, весь преданный чувству долга своего; в исполнении его он был слишком строг к себе и к другим. В правильных чертах его белого, бледного лица видна была какая-то неподвижность, какая-то безотчетная суровость. Скажем правду: он совсем не был любим».

Относящиеся к этой же поре свидетельства других современников выдержаны в том же ключе: «Обыкновенное выражение его лица имеет в себе нечто строгое и даже неприветливое. Его улыбка есть улыбка снисходительности, а не результат веселого настроения или увлечения. Привычка господствовать над этими чувствами сроднилась с его существом до того, что вы не заметите в нем никакой принужденности, ничего неуместного, ничего заученного, а между тем все его слова, как и все его движения, размеренны, словно перед ним лежат музыкальные ноты. В великом князе есть что-то необычное: он говорит живо, просто, кстати; все, что он говорит, умно, ни одной пошлой шутки, ни одного забавного или непристойного слова. Ни в тоне его голоса, ни в составе его речи нет ничего, что обличало бы гордость или скрытность. Но вы чувствуете, что сердце его закрыто, что преграда недоступна и что безумно было бы надеяться проникнуть в глубь его мысли или обладать полным доверием».

На службе Николай Павлович пребывал в постоянном напряжении, он застегнут на все пуговицы мундира, и только дома, в семье, вспоминала императрица Александра Федоровна о тех днях, «он чувствовал себя вполне счастливым, впрочем, как и я». В записях В.А. Жуковского читаем, что «ничего не могло быть трогательнее видеть вел. кн. в домашнем быту. Лишь только переступал он к себе за порог, как угрюмость вдруг исчезала, уступая место не улыбкам, а громкому, радостному смеху, откровенным речам и самому ласковому обхождению с окружающими… Счастливый юноша…с доброю, верною и прекрасною подругой, с которой он жил душа в душу, имея занятия, согласные с его склонностями, без забот, без ответственности, без честолюбивых помыслов, с чистой совестью, чего не доставало ему на земле?»

ПУТЬ К ТРОНУ

Вдруг в одночасье все переменилось. Летом 1819 года Александр I неожиданно сообщает Николаю и его жене о намерениях отказаться от трона в пользу младшего брата. «Никогда ничего подобного не приходило в голову даже во сне, — подчеркивает Александра Федоровна. — Нас точно громом поразило; будущее показалось мрачным и недоступным для счастья». Сам Николай сравнивает ощущения свое и жены с ощущением спокойно гулявшего человека, когда у того «вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения». И он не лукавил, сознавая, сколь тяжел будет для него замаячивший на горизонте крест судьбы — царская корона.

Но это лишь слова, пока же Александр I не делает попыток приобщить брата к государственным делам, хотя уже (правда, втайне даже от ближайшего окружения двора) составлен манифест об отказе от трона Константина и передаче его Николаю. Последний же по-прежнему занят, как он сам писал, «ежедневным ожиданием в передних или секретарской комнате, где…собирались ежедневно…знатные лица, имевшие доступ к государю. В сем шумном собрании проводили мы час, иногда и более… Время сие было потерей времени, но и драгоценной практикой для познания людей и лиц, и я сим воспользовался».

Вот и вся школа подготовки Николая к управлению государством, к чему он, надо заметить, вовсе не стремился и к чему, как он сам признавался, «столь мало вели меня и склонность и желания мои; степень, на которую я никогда не готовился и, напротив, всегда со страхом взирал, глядя на тягость бремени, лежавшего на благодетеле моем» (императоре Александре I. — М. Р.). В феврале 1825 года Николай назначен командиром 1-й гвардейской дивизии, но это ничего по существу не изменило. Он мог стать членом Государственного совета, но не стал. Почему? Ответ на вопрос отчасти дает декабрист В. И. Штейнгейль в своих «Записках о восстании». Касаясь слухов об отречении Константина и назначении наследником Николая, он приводит слова профессора Московского университета А. Ф. Мерзлякова: «Когда разнесся этот слух по Москве, случилось у меня быть Жуковскому; я его спросил: «Скажи, пожалуй, ты близкий человек* — чего нам ждать от этой перемены?» — «Суди сам, — отвечал Василий Андреевич, — я никогда не видел книги в [его] руках; единственное занятие — фрунт и солдаты».

Неожиданное известие о том, что Александр I при смерти, пришло из Таганрога в Петербург 25 ноября. (Александр совершал поездку по югу России, предполагал проехать весь Крым.) Николай пригласил к себе председателя Государственного совета и Комитета министров князя П. В. Лопухина, генерального прокурора князя А. Б. Куракина, командира Гвардейского корпуса А. Л. Воинова и военного генерал-губернатора Петербурга графа М. А. Милорадовича, наделенного в связи с отъездом императора из столицы особыми полномочиями, и объявил им свои права на престол, видимо, считая это чисто формальным актом. Но, как свидетельствует бывший адъютант цесаревича Константина Ф. П. Опочинин, граф Милорадович «ответил наотрез, что вел. кн. Николай не может и не должен никак надеяться наследовать брату своему Александру в случае его смерти; что законы империи не дозволяют государю располагать по завещанию; что притом завещание Александра известно только некоторым лицам и неизвестно в народе; что отречение Константина тоже неявное и осталось необнародованным; что Александр, если хотел, чтоб Николай наследовал после него престол, должен был обнародовать при жизни своей волю свою и согласие на нее Константина; что ни народ, ни войско не поймут отречения и припишут все измене, тем более, что ни государя самого, ни наследника по первородству нет в столице, но оба были в отсутствии; что, наконец, гвардия решительно откажется принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и неминуемым затем последствием будет возмущение… Великий князь доказывал свои права, но граф Милорадович их признавать не хотел и отказал в своем содействии. На том и разошлись».

Утром 27 ноября фельдъегерь привез известие о смерти Александра I, и Николай, поколебленный доводами Милорадовича и не обратив внимания на отсутствие обязательного в таких случаях Манифеста о восшествии на престол нового монарха, первым присягнул «законному императору Константину». За ним то же сделали и остальные. С этого дня начинается спровоцированный узким семейным кланом царствующей фамилии политический кризис — 17-дневное междуцарствие. Между Петербургом и Варшавой, где находился Константин, снуют курьеры — братья уговаривают друг друга занять остающийся праздным престол.

Возникла небывалая для России ситуация. Если ранее в ее истории шла жесточайшая борьба за трон, часто доходившая до смертоубийств, то теперь братья словно соревнуются в отказе от прав на высшую власть. Но в поведении Константина есть некая двусмысленность, нерешительность. Вместо того чтобы незамедлительно прибыть в столицу, как того требовала обстановка, он ограничивался письмами к матери и брату. Члены царствующего дома, пишет французский посол граф Лаферронэ, «играют короной России, перебрасывая ее, как мячик, один другому».

12 декабря из Таганрога был доставлен пакет на имя «императора Константина» от начальника Главного штаба И. И. Дибича. После недолгих колебаний великий князь Николай вскрыл его. «Пусть изобразят себе, что должно было произойти во мне, — вспоминал он впоследствии, — когда, бросив глаза на включенное (в пакет. — М. Р.) письмо от генерала Дибича, увидел я, что дело шло о существующем и только что открытом пространном заговоре, которого отрасли распространялись чрез всю Империю от Петербурга на Москву и до Второй армии в Бессарабии. Тогда только почувствовал я в полной мере всю тягость своей участи и с ужасом вспомнил, в каком находился положении. Должно было действовать, не теряя ни минуты, с полною властию, с опытностию, с решимостию».

Николай не сгущал красок: со слов адъютанта командующего пехотой Гвардейского корпуса К. И. Бистрома, Я. И. Ростовцова, приятеля декабриста Е. П. Оболенского, в общих чертах он знал о готовившемся «возмущении при новой присяге». Надо было спешить действовать.

В ночь на 13 декабря Николай Павлович предстал перед Государственным советом. Первая произнесенная им фраза: «Я выполняю волю брата Константина Павловича» — должна была убедить членов Совета в вынужденности его действий. Затем Николай «зычным голосом» зачитал в окончательном виде отшлифованный М. М. Сперанским Манифест о своем восшествии на престол. «Все слушали в глубоком молчании», — отмечает Николай в своих записках. Это было естественной реакцией — царь-то далеко не всеми желаемый (С. П. Трубецкой выражал мнение многих, когда писал, что «молодые великие князья надоели»). Однако корни рабской покорности самодержавной власти столь прочны, что нежданная перемена членами Совета принята спокойно. По окончании чтения Манифеста они «глубоко поклонились» новому императору.

Рано утром Николай Павлович обратился к специально собранным гвардейским генералам и полковникам. Он зачитал им Манифест о своем восшествии на престол, завещание Александра I и документы об отречении цесаревича Константина. Ответом было единодушное признание его законным монархом. Затем командиры отправились в Главный штаб принести присягу, а оттуда — в свои части для проведения соответствующего ритуала.

В этот критический для него день Николай внешне был спокоен. Но его истинное душевное состояние раскрывают слова, сказанные им тогда А. Х. Бенкендорфу: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрем, исполнив наш долг». О том же он писал П. М. Волконскому: «Четырнадцатого я буду государь или мертв».

К восьми часам завершилась церемония присяги в Сенате и Синоде, пришли первые известия о присяге из гвардейских полков. Казалось, все сойдет благополучно. Однако находившимся в столице членам тайных обществ, как писал декабрист М. С. Лунин, «пришла мысль, что наступил час решительный» и надо «прибегнуть к силе оружия». Но эта благоприятная для выступления ситуация явилась для заговорщиков полной неожиданностью. Даже искушенный К. Ф. Рылеев «был поражен нечаянностью случая» и вынужден признать: «Это обстоятельство дает нам явное понятие о нашем бессилии. Я обманулся сам, мы не имеем установленного плана, никакие меры не приняты…»

В стане заговорщиков беспрерывно идут споры на грани истерики и все же в конце концов решено выступать: «Лучше быть взятыми на площади, — аргументировал Н. Бестужев, — нежели на постели». В определении опорной установки выступления заговорщики единодушны — «верность присяге Константину и нежелание присягать Николаю». Декабристы сознательно пошли на обман, убеждая солдат, что следует защитить права законного наследника престола цесаревича Константина от самовольных посягательств Николая.

И вот в сумрачный, ветреный день 14 декабря 1825 года на Сенатской площади собралось около трех тысяч солдат, «стоявших за Константина», с тремя десятками офицеров, их командиров. По разным причинам явились далеко не все полки, на которые рассчитывали вожди заговорщиков. У собравшихся не было ни артиллерии, ни кавалерии. Струсил и не явился на площадь прочимый в диктаторы С. П. Трубецкой. Томительное, почти пятичасовое стояние в одних мундирах на холоде, без определенной цели, какого-либо боевого задания угнетающе действовало на солдат, терпеливо ожидавших, как пишет В. И. Штейнгейль, «развязки от судьбы». Судьба явилась в виде картечи, мгновенно рассеявшей их ряды.

Команда стрелять боевыми зарядами была дана не сразу. Николай I, при общей растерянности решительно взявший в свои руки подавление бунта, все надеялся обойтись «без кровопролития», даже после того, вспоминает он, как «сделали по мне залп, пули просвистели мне через голову». Весь этот день Николай был на виду, впереди 1-го батальона Преображенского полка, и его мощная фигура на коне представляла отличную мишень. «Самое удивительное, — скажет он потом, — что меня не убили в тот день». И Николай твердо уверовал в то, что его судьбу направляет Божья рука.

Бесстрашное поведение Николая 14 декабря объясняют его личным мужеством, храбростью. Сам он считал по-другому. Одна из статс-дам императрицы Александры Федоровны позже свидетельствовала, что, когда некто из приближенных из желания польстить стал говорить Николаю I о его «геройском поступке» 14 декабря, о его необыкновенной храбрости, государь прервал собеседника, сказав: «Вы ошибаетесь; я был не так храбр, как вы думаете. Но чувство долга заставило меня побороть себя». Признание честное. И впоследствии он всегда говорил, что в тот день «исполнял лишь свой долг».

14 декабря 1825 года определило судьбу не только Николая Павловича, но во многом — страны. Если, по словам автора знаменитой книги «Россия в 1839 году» маркиза Астольфа де Кюстина, в этот день Николай «из молчаливого, меланхоличного, каким он был в дни юности, превратился в героя», то Россия надолго лишилась возможности проведения какой бы то ни было либеральной реформы, в чем она так нуждалась. Это было очевидно уже для наиболее проницательных современников. 14 декабря дало дальнейшему ходу исторического процесса «совсем иное направление», заметит граф Д. Н. Толстой. Его уточняет другой современник: «14 декабря 1825 года… следует приписать то нерасположение ко всякому либеральному движению, которое постоянно замечалось в распоряжениях императора Николая».

Между тем восстания и вовсе могло не быть всего лишь при двух условиях. О первом ясно говорит в своих «Записках» декабрист А. Е. Розен. Отметив, что после получения известия о кончине Александра I «все сословия и возрасты были поражены непритворною печалью» и что именно с «таким настроением духа» войска присягнули Константину, Розен добавляет: «…чувство скорби взяло верх над всеми другими чувствами — и начальники, и войска так же грустно и спокойно присягнули бы Николаю, если бы воля Александра I была им сообщена законным порядком». О втором условии говорили многие, но наиболее четко его изложил 20 декабря 1825 года сам Николай I в беседе с французским послом: «Я находил, нахожу и теперь, что если бы брат Константин внял моим настойчивым молениям и прибыл в Петербург, то мы избежали бы ужасающей сцены … и опасности, которой она повергла нас в продолжение нескольких часов». Как видим, случайное стечение обстоятельств во многом определило дальнейший ход событий.

Начались аресты, допросы замешанных в возмущении лиц и членов тайных обществ. И здесь 29-летний император вел себя до такой степени хитро, расчетливо и артистично, что подследственные, поверив в его чистосердечие, делали даже по самым снисходительным меркам немыслимые по откровенности признания. «Без отдыха, без сна он допрашивал… арестованных, — пишет известный историк П. Е. Щеголев, — вынуждал признания… подбирая маски, каждый раз новые для нового лица. Для одних он был грозным монархом, которого оскорбил его же верноподданный, для других — таким же гражданином отечества, как и арестованный, стоявший перед ним; для третьих — старым солдатом, страдающим за честь мундира; для четвертых — монархом, готовым произнести конституционные заветы; для пятых — русским, плачущим над бедствиями отчизны и страстно жаждущим исправления всех зол». Прикидываясь почти их единомышленником, он «сумел вселить в них уверенность, что он-то и есть тот правитель, который воплотит их мечтания и облагодетельствует Россию». Именно тонкое лицедейство царя-следователя объясняет сплошную череду признаний, раскаяний, взаимных оговоров подследственных.

Объяснения П. Е. Щеголева дополняет декабрист А. С. Гангеблов: «Нельзя не изумиться неутомимости и терпению Николая Павловича. Он не пренебрегал ничем: не разбирая чинов, снисходил до личного, можно сказать, беседования с арестованными, старался уловить истину в самом выражении глаз, в самой интонации слов ответчика. Успешности этих попыток много, конечно, помогала и самая наружность государя, его величавая осанка, античные черты лица, особливо взгляд: когда Николай Павлович находился в спокойном, милостивом расположении духа, его глаза выражали обаятельную доброту и ласковость; но когда он был в гневе, те же глаза метали молнии».

Николай I, отмечает де Кюстин, «по-видимому, умеет подчинять себе души людей… от него исходит какое-то таинственное влияние». Как показывают и многие другие факты, Николай I «всегда умел провести наблюдателей, которые простодушно верили в его искренность, благородство, смелость, а ведь только играл. И Пушкин, великий Пушкин, был побежден его игрой. Он думал в простоте души, что царь почтил в нем вдохновение, что дух державный не жесток… А для Николая Павловича Пушкин был просто шалопаем, требующим надзора». Проявление же милости монарха к поэту было продиктовано исключительно желанием извлечь из этого возможно большую выгоду.

(Продолжение следует.)

* Поэт В. А. Жуковский с 1814 года был приближен ко двору вдовствующей императрицей Марией Федоровной.

Работа выполнена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 01-01-00149а.

Источник: www.nkj.ru


You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Adblock
detector