Иван грозный историческая справка

Иван Грозный: биография

Иван Грозный – первый царь всея Руси, известный своими варварскими и невероятно жесткими методами правления. Несмотря на это, его царствование считают знаменательным для государства, которое благодаря внешней и внутренней политике Грозного стало в два раза больше по своей территории. Первый русский правитель был властным и очень злым монархом, но сумел многого достичь на международной политической арене, поддерживая в своем государстве тотальную единоличную диктатуру, насыщенную казнями, опалой и террором за любое неповиновение власти.

Портрет Ивана Грозного
Портрет Ивана Грозного

Родился Иван Грозный (Иван IV Васильевич) 25 августа 1530 года в подмосковном селе Коломенское в семье великого князя Василия III Рюриковича и литовской княгини Елены Глинской. Он был старшим сыном у родителей, поэтому стал первым престолонаследником отца, которого должен был сменить по достижению совершеннолетия. Но номинальным царем всея Руси ему пришлось стать в 3-летнем возрасте, так как Василий III серьезно заболел и скоропостижно скончался. Через 5 лет у будущего царя умерла и мать, в результате чего в 8 лет он остался полным сиротой.


Василий III, отец Ивана Грозного
Василий III, отец Ивана Грозного

Детство юного монарха прошло в обстановке дворцовых переворотов, серьезной борьбы за власть, интриг и насилия, что сформировало у Ивана Грозного жесткий характер. Тогда, считая престолонаследника ничего непонимающим ребенком, попечители не обращали на него никакого внимания, беспощадно убивали его друзей и держали будущего царя в бедности, вплоть до лишения еды и одежды. Это воспитало в нем агрессию и жестокость, которая уже в юные годы проявлялась в желании мучить животных, а в будущем и весь русский народ.

Василий III благословляет сына своего Ивана
Василий III благословляет сына своего Ивана

В тот период страной управляли князья Бельские и Шуйские, дворянин Михаил Воронцов и родственники будущего правителя по материнской линии Глинские. Их правление ознаменовалось для всея Руси безалаберным распоряжением госимуществом, что очень отчетливо понимал Иван Грозный.


В 1543 году он впервые показал опекунам свой норов, приказав убить Андрея Шуйского. Тогда бояре начали бояться царя, власть над страной полностью сконцентрировалась в руках Глинских, которые стали всеми силами ублажать престолонаследника, воспитывая в нем звериные инстинкты.

Памятник Ивану Грозному
Памятник Ивану Грозному

При этом будущий царь много времени посвящал самообразованию, читал много книг, что сделало его самым начитанным правителем тех времен. Тогда же, будучи бессильным заложником временных правителей, он возненавидел весь мир, а его главной идеей стало получение полной и ничем неограниченной власти над людьми, которую он ставил превыше любых законов морали.

Правление и реформы

В 1545 году, когда Иван Грозный достиг совершеннолетия, он стал полноправным царем. Его первым политическим решением стало желание венчаться на царство, что дало ему право единовластия и наследия традиций православной веры. При этом этот царский титул стал полезным и для внешней политики страны, так как позволил занять другую позицию в дипломатических отношениях с Западной Европой и претендовать России на первое место среди европейских государств.

С первых дней правления Ивана Грозного в государстве прошли ряд ключевых изменений и реформ, которые он разработал с Избранной радой, а в России начался период самодержавия, в течение которого вся власть попала в руки к одному монарху.


Царь Иван Грозный
Царь Иван Грозный

Следующие 10 лет царь всея Руси посвятил глобальному реформированию – Иван Грозный провел земскую реформу, которая сформировала сословно-представительную монархию в стране, принял новый судебник, ужесточивший права всех крестьян и холопов, ввел губную реформу, перераспределившую полномочия волостелей и наместников в пользу дворянства.

В 1550 году правитель раздал «избранной» тысяче московских дворян поместья в пределах 70 км от российской столицы и образовал стрелецкое войско, которое вооружил огнестрельным оружием. Тот же период ознаменовался закрепощением крестьян и запретом на въезд в Россию еврейских купцов.

Царь Иван Грозный
Царь Иван Грозный

Внешняя политика Ивана Грозного на первом этапе правления была насыщенна многочисленными войнами, которые были весьма успешными. Он лично участвовал в походах и уже в 1552 году взял под контроль Казань и Астрахань, а после присоединил к России часть сибирских земель. В 1553 году монарх начал организовывать торговые отношения с Англией, а через 5 лет вступил в войну с Великим княжеством Литовским, в которой потерпел громкое поражение и потерял часть русских земель.


После проигрыша в войне Иван Грозный начал искать виновных в поражении, разорвал законотворческие отношения и Избранной радой и встал на путь самовластия, наполненного репрессиями, опалами и казнями всех, кто не поддерживал его политику.

Опричнина

Правление Ивана Грозного на втором этапе стало еще более жестким и кровавым. В 1565 году он ввел особую форму правления, в результате которой Россия была разделена на две части – опричнину и земщину. Опричники, принесшие клятву на верность царю, попадали под его полное самовластие и не могли общаться с земскими, которые платили львиную долю своих доходов монарху.

Иван Грозный и Малюта Скуратов
Иван Грозный и Малюта Скуратов

В поместьях опричнины таким образом собралось многочисленное войско, которое Иван Грозный освободил от ответственности. Им было позволено устраивать грабежи и погромы бояр насильственным образом, а в случае оказания сопротивления им разрешалось беспощадно казнить и убивать всех несогласных с государем.


В 1571 году, когда на Русь вторгся крымский хан Девлет-Гирей, опричнина Ивана Грозного продемонстрировала полную недееспособность защищать государство – разбалованные правителем опричники попросту не пошли на войну, и из всей многочисленной армии царю удалось собрать только один полк, который не смог противостоять армии крымского хана. В результате Иван Грозный отменил опричнину, перестал убивать людей и даже приказал составить поминальные списки казненных людей, чтобы в монастырях отпевали их души.

Московский застенок. Конец XVI века
Московский застенок. Конец XVI века

Итогами царствования Ивана Грозного стали развал экономики страны и громкое поражение в Ливонской войне, которая, по мнению историков, была делом всей его жизни. Монарх понял, что, управляя страной, он совершил множество ошибок не только во внутренней, но и во внешней политике, что к концу правления заставило раскаяться Ивана Грозного.

В этот период он совершил еще одно кровавое преступление и в моменты ярости случайно убил собственного сына и единственного возможного престолонаследника Ивана Ивановича. После этого царь полностью отчаялся и даже хотел уйти в монастырь.

Личная жизнь

Личная жизнь Ивана Грозного также насыщенна, как и его правление. По версии историков, первый царь всея Руси был женат семь раз. Первой супругой монарха была Анастасия Захарьина-Юрьева, с которой он обвенчался в 1547 году. Более чем за 10 лет брака царица родила шестерых детей, из которых выжили только Иван и Федор.


Анастасия Захарьина-Юрьева, первая жена Ивана Грозного
Анастасия Захарьина-Юрьева, первая жена Ивана Грозного

После того, как Анастасия умерла в 1560 году, Иван Грозный женился на дочери кабардинского князя Марии Черкасской. В первый год супружеской жизни с монархом вторая жена родила ему сына, который скончался в месячном возрасте. После этого интерес Ивана Грозного к жене пропал, а через 8 лет умерла и сама Мария.

Мария Черкасская, вторая жена Ивана Грозного
Мария Черкасская, вторая жена Ивана Грозного

Третья жена Ивана Грозного Мария Собакина была дочерью коломенского дворянина. Их венчание состоялось в 1571 году. Третий брак царя продлился всего 15 дней – Мария умерла по неизвестным причинам. Через 6 месяцев царь вновь женился на Анне Колтовской. Этот брак также был бездетным, а через год семейной жизни свою четвертую жену царь заключил супругу в монастырь, где она и умерла в 1626 году.


Мария Собакина, третья жена Ивана Грозного
Мария Собакина, третья жена Ивана Грозного

Пятой женой правителя стала Мария Долгорукая, которую он утопил в пруду после первой брачной ночи, так как узнал, что его новая жена не была девственницей. В 1975 году вновь женился на Анне Васильчиковой, которая недолго пробыла царицей – ее также как и предшественниц постигла участь быть насильно сосланной в монастырь, якобы за измену царю.

Мария Нагая, седьмая жена Ивана Грозного
Мария Нагая, седьмая жена Ивана Грозного

Последней, седьмой женой Ивана Грозного была Мария Нагая, которая вышла за него замуж в 1580 году. Через два года царица родила царевича Дмитрия, который погиб в 9-летнем возрасте. Мария после смерти мужа новым царем была сослана в Углич, а после насильно пострижена в монахини. Она стала весомой фигурой в русской истории как мать Лжедмитрия, недолгое правление которого пришлось на Смутное время.

Смерть

Смерть первого царя всея Руси Ивана Грозного наступила 28 марта 1584 года в Москве. Правитель умер за игрой в шахматы от разрастания остеофитов, которые уже в последние годы сделали его практически неподвижным. Нервные потрясения, нездоровый образ жизни и этот серьезный недуг сделали Ивана Грозного в его 53 года «дряхлым» стариком, что и привело к столь ранней смерти.


Саркофаги Ивана Грозного и его сыновей
Саркофаги Ивана Грозного и его сыновей

Иван Грозный был похоронен рядом с убитым им сыном Иваном в Архангельском соборе, находящимся в московском Кремле. После захоронения монарха стали появляться упорные слухи о том, что царь умер насильственной, а не естественной смертью. Летописцы утверждают, что Ивана Грозного отравил ядом Борис Годунов, который после него стал правителем Руси.

Борис Годунов
Борис Годунов

Версию об отравлении первого монарха проверяли в 1963 году при вскрытии царских гробниц – исследователи не нашли в останках повышенного содержания мышьяка, поэтому убийство Ивана Грозного не подтвердилось. На этом династия Рюриковичей полностью пресеклась, а в стране началось Смутное время.

Источник: 24smi.org

Детство и юношеские годы

Иван Васильевич Грозный был рожден 25 августа 1530 года в селе Коломенском под Москвой. Его родителями были Василий III и Елена Глинская. Будущий великий князь московский и всея Руси, а затем и первый царь всея Руси, стал последним представителем династии Рюриковичей на русском престоле.

Это интересно: гражданская война в Испании 1936-1939 гг.


Трех лет от роду Иван Васильевич осиротел, великий князь Василий III тяжело заболел и в 1533 году, 3 декабря умер. Предчувствуя скорую смерть и стремясь предотвратить великие распри, князь создал опекунский совет при своем малолетнем сыне. В его состав вошли:

  • Андрей Старицкий, дядя Ивана по линии отца;
  • М. Л. Глинский, дядя по линии матери;
  • советники: Михаил Воронцов, Василий и Иван Шуйские, Михаил Тучков, Михаил Захарьин.

Иван ГрозныйПринятые меры, однако, не помогли, через год опекунский совет был уничтожен, началась борьба за власть при малолетнем правителе. В 1583 году умерла его мать, Елена Глинская, оставив Ивана круглым сиротой. По некоторым свидетельствам, она могла быть отравлена боярами. Сторонники централизованной власти от управления были устранены жестокими, кровавыми методами, характерными для эпохи средневековья. Воспитание будущего царя и управление страной от его имени оказалось в руках его врагов. По свидетельствам современников, Иван испытывал лишения в самом необходимом, а иногда просто голодал.

Правление Ивана Грозного


Кратко об этой эпохе рассказать достаточно сложно, ведь правил Грозный более полувека. В 1545 году Ивану исполнилось 15 лет, по законам того времени он стал совершеннолетним правителем своей страны. Это важное событие в его жизни сопровождалось впечатлениями от пожара в Москве, уничтожившего более 25 000 домов, и восстанием 1547 года, когда бунтующую толпу едва успокоили.

В конце 1546 года митрополитом Макарием было предложено Ивану Васильевичу венчаться на царство, а шестнадцатилетний Иван выразил желание жениться. Идея венчания на царство стала неприятной неожиданностью для бояр, но была активно поддержана церковью, так как укрепление централизованной власти в тех исторических условиях означало и укрепление православия.

Это интересно: дата первых Олимпийских игр.

Венчание происходило в Успенском соборе, в 1547 году 16 января. Специально для этого случая митрополитом Макарием был составлен торжественный чин, на Ивана Васильевича были возложены знаки царской власти, состоялось миропомазание и благословение на царство. Титул царя укрепил его положение внутри своей страны и в отношениях с другими странами.

«Избранная Рада» и проведение реформ

Юный царь в 1549 году приступил к преобразованиям вместе с представителями «Избранной рады», в которую вошли передовые люди того времени и сподвижники царя: митрополит Макарий, протопоп Сильвестр, А. Ф. Адашев , А. М. Курбский и другие. Реформы были направлены на укрепление централизованной власти и создание общественных институтов:

  • Правления царяв 1549 г. был созван Земский собор, где были представлены все сословия, кроме крестьянства;
  • в 1550 г. принятие судебника, где было упорядочено налогообложение и правила перехода крестьян;
  • в том же 1550 г. было создано стрелецкое войско;
  • в начале пятидесятых годов были приняты губная и земская реформы, направленные на перераспределение полномочий в пользу дворянства и черносошного крестьянства;
  • в 1555−56 гг. принято уложение о службе, направленное на оснащение и приведение воинов вотчинниками и помещиками соответственно величине земельных наделов.

При Иване I. V. была создана приказная система. Интересным фактом является то, что одной из функций Посольского приказа было освобождение пленных русских людей с помощью выкупа, для чего ввели специальный «полоняничный» налог. В то время таких примеров заботы о жизни плененных соотечественников в других странах история не знала.

Это интересно: итоги Революции 1905-1907 годов кратко. Причины и последствия.

Походы пятидесятых годов шестнадцатого века

Долгие годы Русь страдала от набегов казанских и крымских ханов. Казанскими ханами были совершены более чем сорок походов, опустошавших и разорявших русские земли.

Первый поход против Казанского хана был совершен в 1545 году и носил демонстрационный характер. Под предводительством Ивана I. V. состоялось три похода:

  • в 1547—1548 гг. г. осада Казани длилась семь дней и не принесла желаемых результатов;
  • в 1549—1550 гг. г. Казань также не была взята, но возведение крепости Свияжск способствовало успеху третьего похода;
  • в 1552 г. Казань была взята.

Годы правления царяПри завоевании ханства русское войско не проявило жестокости, в плен был взят только хан, а избранный архиепископ обращал местных жителей в христианство лишь по собственному их желанию. Такая политика царя и его наместника способствовала естественному вхождению завоеванных областей в состав Руси, а также тому, что в 1555 году послы сибирского хана просили о присоединении к Москве.

Астраханское ханство было союзным Крымскому ханству и контролировало низовья Волги. Для подчинения его было организовано два военных похода:

  • в 1554 г. астраханское войско потерпело поражение у Черного острова, Астрахань была взята;
  • в 1556 г. предательство астраханского хана заставило Русь совершить еще один поход для окончательного подчинения этих земель.

Это интересно: Наполеон Бонапарт – биография, интересные факты из его жизни.

С присоединением Астраханского ханства влияние Руси распространилось до Кавказа, а Крымское ханство лишилось своего союзника.

Крымские ханы были вассалами Османской империи, которая в то время стремилась завоевать и подчинить страны юга Европы. Крымская конница, численностью в несколько тысяч, регулярно совершала набеги на южные рубежи Руси, иногда прорываясь в окрестности Тулы. Иван I. V. предлагал польскому королю Сигизмунду I. I. союз против Крыма, но тот предпочел союз с крымским ханом. Необходимо было обезопасить южные области страны. Для этого были организованы военные операции:

  • в 1558 г. войска под предводительством Дмитрия Вишневецкого одержали победу над крымцами у Азова;
  • в 1559 г. был разорен крупный крымский порт Гезлев (Евпатория), освобождены многие русские пленники, походом руководил Даниил Адашев.

Ливонская война

Иван ГрозныйЕще с 1547 года Ливония, Швеция и Великое княжество Литовское стремились противодействовать усилению Руси. В начале 1558 год Грозный начал войну за выход к торговым путям Балтийского моря. Русская армия провела успешное наступление, и весной 1559 года войска Ливонского ордена были разгромлены. Орден практически перестал существовать, его земли перешли Польше, Дании, Швеции и Литве. Эти страны противились выходу Руси к морю всеми возможными средствами.

В начале 1560 года царь снова приказал войскам перейти в наступление. В результате была взята крепость Мариенбург, а в августе того же года замок Феллин, но при наступлении на Ревель русские войска потерпели неудачу.

Член «Избранной рады» и воевода большого полка Алексей Адашев был назначен в замок Феллин, но из-за своего худородства, был преследуем воеводами из боярского сословия и погиб при невыясненных обстоятельствах. Вслед за этим протопоп Сильвестр принял постриг и покинул двор царя. «Избранная рада» прекратила свое существование.

Боевые действия на данном этапе закончились в 1561 году заключением Виленской унии, по которой были образованы герцогства Семигалия и Курляндия. Прочие ливонские земли отошли Великому княжеству Литовскому.

В начале 1563 года войсками Ивана I. V. был взят Полоцк Через год полоцкая армия была разбита войсками Н. Радзивилла.

Период опричнины

После фактического поражения в Ливонской войне Иван I. V. решает ужесточить внутреннюю политику и укрепить власть. В 1565 году царем было объявлено о введении Опричнины, страна была разделена на «Опричнину государя» и Земщину. Центром опричных земель стала Александровская слобода, куда Иван I. V. и перебрался со своим ближним кругом.

3 января была представлена грамота об отречении царя от престола. Это сообщение немедленно вызвало волнения среди горожан, которые не хотели наступления власти бояр. В свою очередь бояре, напуганные выступлением народа, бежали из Москвы и центральных земель.

Годы жизни Ивана Царь конфисковал земли бежавших бояр и раздавал их дворянам-опричникам. В 1566 году знатные лица Земщины подали челобитную, где просили отменить Опричнину. В марте 1568 года митрополит Филипп потребовал отмены Опричнины, отказавшись благословить Ивана Грозного, за что был сослан в Тверской Отроч монастырь. Назначив себя опричным игуменом, царь сам исполнял обязанности священнослужителя.

В конце 1569 года, подозревая новгородскую знать в сговоре с польским королем, Иван Васильевич выступил во главе опричного войска на Новгород. Историки говорят, что поход на Новгород был жесток и кровопролитен. Митрополит Филипп, который отказался благословить царя и его войско в Тверском Отрочем монастыре, был задушен опричником Малютой Скуратовым, а род его подвергся преследованию. Из Новгорода опричное войско и Иван Грозный направились на Псков, и, ограничившись несколькими казнями, вернулись в Москву, назначив розыск по новгородской измене.

Русско-крымская война

Сосредоточившись на решении вопросов внутренней политики, Иван Грозный едва не потерял южные рубежи. Во второй половине 16 века возросла военная активность крымского ханства:

  • еще в 1563 и 1569 гг. крымским ханом Довлет Гиреем в союзе с турками были предприняты безуспешные походы на Астрахань;
  • в 1570 г. окрестности Рязани подверглись разорению, а крымское войско почти не получило отпора;
  • в 1571 г. Довлет Гиреем был предпринят поход на Москву, окрестности столицы были разорены, опричное войско оказалось неэффективным
  • в 1572 г. в битве при Молодях совместно с земским войском крымский хан был разбит.

Битвой при Молодях завершается история ханских набегов на Русь. Задача защиты южных рубежей царем Иваном Васильевичем Грозным была решена. Вместе с этим изжившая себя опричнина была отменена.

Завершение Ливонской войны

Безопасность страны требовала решения проблемы прибалтийских территорий. Выхода к морю страна не получила. В течение нескольких лет было предпринято несколько неудачных попыток:

  • Ливонская войнав начале 1577 г. Ревель снова был взят в осаду русской армией и снова неудачно;
  • в 1579 г. Иван Грозный направил польскому королю грамоту с объявлением войны;
  • в августе того же года польская армия взяла Полоцк и Великие Луки;
  • в лето 1581 г. польским королем Стефаном Баторием был осажден Псков, но взят не был;
  • в том же году шведами была взята Нарва, где русские понесли большие потери, а также Копорье и Ивангород.

Результатом военных действий между Русью, с одной стороны, и Польшей и Швецией с другой — состоялось подписание перемирия, унизительного и невыгодного для нашей страны. Борьба за выход к морю на Балтике была продолжена Петром I.

Завоевание Сибири

В 1583 году без ведома царя казаками во главе с Ермаком Тимофеевичем была завоевана столица Сибирского ханства — Искер, войска хана Кучума были разбиты. В отряде Ермака находились священники и иеромонах, которыми было положено начало обращению местного населения в православие.

Источник: obrazovanie.guru

 

Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях, тепло освещались витрины магазинов — и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных дел московская жизнь: гуще и бодрей неслись извозчичьи санки, тяжелей гремели переполненные, ныряющие трамваи, — в сумраке уже видно было, как с шипением сыпались с проводов зеленые звезды, — оживленнее спешили по снежным тротуарам мутно чернеющие прохожие… Каждый вечер мчал меня в этот час на вытягивающемся рысаке мой кучер — от Красных ворот к храму Христа Спасителя: она жила против него; каждый вечер я возил ее обедать в "Прагу", в "Эрмитаж", в "Метрополь", после обеда в театры, на концерты, а там к "Яру", в "Стрельну"… Чем все это должно кончиться, я не знал и старался не думать, не додумывать: было бесполезно — так же, как и говорить с ней об этом: она раз навсегда отвела разговоры о нашем будущем; она была загадочна, непонятна для меня, странны были и наши с ней отношения, — совсем близки мы все еще не были; и все это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в мучительном ожидании – и вместе с тем был я несказанно счастлив каждым часом, проведенным возле нее.

Она зачем-то училась на курсах, довольно редко посещала их, но посещала. Я как-то спросил: "Зачем?" Она пожала плечом: "А зачем все делается на свете? Разве мы понимаем что-нибудь в наших поступках? Кроме того, меня интересует история…" Жила она одна, — вдовый отец ее, просвещенный человек знатного купеческого рода, жил на покое в Твери, что-то, как все такие купцы, собирал. В доме против храма Спасителя она снимала ради вида на Москву угловую квартиру на пятом этаже, всего две комнаты, но просторные и хорошо обставленные. В первой много места занимал широкий турецкий диван, стояло дорогое пианино, на котором она все разучивала медленное, сомнамбулически прекрасное начало "Лунной сонаты", — только одно начало, — на пианино и на подзеркальнике цвели в граненых вазах нарядные цветы, — по моему приказу ей доставляли каждую субботу свежие, — и когда я приезжал к ней в субботний вечер, она, лежа на диване, над которым зачем-то висел портрет босого Толстого, не спеша протягивала мне для поцелуя руку и рассеянно говорила: "Спасибо за цветы…" Я привозил ей коробки шоколаду, новые книги — Гофмансталя, Шницлера, Тетмайера, Пшибышевского, — и получал все то же "спасибо" и протянутую теплую руку, иногда приказание сесть возле дивана, не снимая пальто. "Непонятно, почему, — говорила она в раздумье, гладя мой бобровый воротник, — но, кажется, ничего не может быть лучше запаха зимнего воздуха, с которым входишь со двора в комнату…" Похоже было на то, что ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя все-таки цветы были у нее любимые и нелюбимые, все книги, какие я ей привозил, она всегда прочитывала, шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане, иногда говорила: "Не понимаю, как это не надоест людям всю жизнь, каждый день обедать, ужинать", — но сама и обедала и ужинала с московским пониманием дела. Явной слабостью ее была только хорошая одежда, бархат, шелка, дорогой мех…

Мы оба были богаты, здоровы, молоды и настолько хороши собой, что в ресторанах, на концертах нас провожали взглядами. Я, будучи родом из Пензенской губернии, был в ту пору красив почему-то южной, горячей красотой, был даже "неприлично красив", как сказал мне однажды один знаменитый актер, чудовищно толстый человек, великий обжора и умница. "Черт вас знает, кто вы, сицилианец какой-то", — сказал он сонно; и характер был у меня южный, живой, постоянно готовый к счастливой улыбке, к доброй шутке. А у нее красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был темным пушком; выезжая, она чаще всего надевала гранатовое бархатное платье и такие же туфли с золотыми застежками (а на курсы ходила скромной курсисткой, завтракала за тридцать копеек в вегетарианской столовой на Арбате); и насколько я был склонен к болтливости, к простосердечной веселости, настолько она была чаще всего молчалива: все что-то думала, все как будто во что-то мысленно вникала; лежа на диване с книгой в руках, часто опускала ее и вопросительно глядела перед собой: я это видел, заезжая иногда к ней и днем, потому что каждый месяц она дня три-четыре совсем не выходила и не выезжала из дому, лежала и читала, заставляя и меня сесть в кресло возле дивана и молча читать.

— Вы ужасно болтливы и непоседливы, — говорила она, — дайте мне дочитать главу…

— Если бы я не был болтлив и непоседлив, я никогда, может быть, не узнал бы вас, — отвечал я, напоминая ей этим наше знакомство: как-то в декабре, попав в Художественный кружок на лекцию Андрея Белого, который пел ее, бегая и танцуя на эстраде, я так вертелся и хохотал, что она, случайно оказавшаяся в кресле рядом со мной и сперва с некоторым недоумением смотревшая на меня, тоже наконец рассмеялась, и я тотчас весело обратился к ней.

— Все так, — говорила она, — но все-таки помолчите немного, почитайте что-нибудь, покурите…

— Не могу я молчать! Не представляете вы себе всю силу моей любви к вам! Не любите вы меня!

— Представляю. А что до моей любви, то вы хорошо знаете, что, кроме отца и вас, у меня никого нет на свете. Во всяком случае вы у меня первый и последний. Вам этого мало? Но довольно об этом. Читать при вас нельзя, давайте чай пить…

И я вставал, кипятил воду в электрическом чайнике на столике за отвалом дивана, брал из ореховой горки, стоявшей в углу за столиком, чашки, блюдечки, говоря что придет в голову:

— Вы дочитали "Огненного ангела"?

— Досмотрела. До того высокопарно, что совестно читать.

— А отчего вы вчера вдруг ушли с концерта Шаляпина?

— Не в меру разудал был. И потом желтоволосую Русь я вообще не люблю.

— Все-то вам не нравится!

— Да, многое…

"Странная любовь!" — думал я и, пока закипала вода, стоял, смотрел в окна. В комнате пахло цветами, и она соединялась для меня с их запахом; за одним окном низко лежала вдали огромная картина заречной снежно-сизой Москвы; в другое, левее, была видна часть Кремля, напротив, как-то не в меру близко, белела слишком новая громада Христа Спасителя, в золотом куполе которого синеватыми пятнами отражались галки, вечно вившиеся вокруг него… "Странный город! — говорил я себе, думая об Охотном ряде, об Иверской, о Василии Блаженном.— Василий Блаженный — и Спас-на-Бору, итальянские соборы – и что-то киргизское в остриях башен на кремлевских стенах…"

Приезжая в сумерки, я иногда заставал ее на диване только в одном шелковом архалуке, отороченном соболем, — наследство моей астраханской бабушки, сказала она, — сидел возле нее в полутьме, не зажигая огня, и целовал ее руки, ноги, изумительное в своей гладкости тело… И она ничему не противилась, но все молча. Я поминутно искал ее жаркие губы — она давала их, дыша уже порывисто, но все молча. Когда же чувствовала, что я больше не в силах владеть собой, отстраняла меня, садилась и, не повышая голоса, просила зажечь свет, потом уходила в спальню. Я зажигал, садился на вертящийся табуретик возле пианино и постепенно приходил в себя, остывал от горячего дурмана. Через четверть часа она выходила из спальни одетая, готовая к выезду, спокойная и простая, точно ничего и не было перед этим:

— Куда нынче? В "Метрополь", может быть?

И опять весь вечер мы говорили о чем-нибудь постороннем. Вскоре после нашего сближения она сказала мне, когда я заговорил о браке:

— Нет, в жены я не гожусь. Не гожусь, не гожусь…

Это меня не обезнадежило. "Там видно будет!" — сказал я себе в надежде на перемену ее решения со временем и больше не заговаривал о браке. Наша неполная близость казалась мне иногда невыносимой, но и тут — что оставалось мне, кроме надежды на время? Однажды, сидя возле нее в этой вечерней темноте и тишине, я схватился за голову:

— Нет, это выше моих сил! И зачем, почему надо так жестоко мучить меня и себя!

Она промолчала.

— Да, все-таки это не любовь, не любовь…

Она ровно отозвалась из темноты:

— Может быть. Кто же знает, что такое любовь?

— Я, я знаю! — воскликнул я. — И буду ждать, когда и вы узнаете, что такое любовь, счастье!

— Счастье, счастье… "Счастье наше, дружок, как вода в бредне: тянешь — надулось, а вытащишь — ничего нету".

— Это что?

— Это так Платон Каратаев говорил Пьеру.

Я махнул рукой:

— Ах, Бог с ней, с этой восточной мудростью!

И опять весь вечер говорил только о постороннем — о новой постановке Художественного театра, о новом рассказе Андреева…. С меня опять было довольно и того, что вот я сперва тесно сижу с ней в летящих и раскатывающихся санках, держа ее в гладком мехе шубки, потом вхожу с ней в людную залу ресторана под марш из "Аиды", ем и пью рядом с ней, слышу ее медленный голос, гляжу на губы, которые целовал час тому назад, — да, целовал, говорил я себе, с восторженной благодарностью глядя на них, на темный пушок над ними, на гранатовый бархат платья, на скат плеч и овал грудей, обоняя какой-то слегка пряный залах ее волос, думая: "Москва, Астрахань, Персия, Индия!" В ресторанах за городом, к концу ужина, когда все шумней становилось кругом в табачном дыму, она, тоже куря и хмелея, вела меня иногда в отдельный кабинет, просила позвать цыган, и они входили нарочито шумно, развязно: впереди хора, с гитарой на голубой ленте через плечо, старый цыган в казакине с галунами, с сизой мордой утопленника, с голой, как чугунный шар, головой, за ним цыганка-запевало с низким лбом под дегтярной челкой… Она слушала песни с томной, странной усмешкой… В три, в четыре часа ночи я отвозил ее домой, на подъезде, закрывая от счастья глаза, целовал мокрый мех ее воротника и в каком-то восторженном отчаянии летел к Красным воротам. И завтра и послезавтра будет все то же, думал я, — все та же мука и все то же счастье… Ну что ж — все-таки счастье, великое счастье!

Так прошел январь, февраль, пришла и прошла масленица. В Прощеное воскресенье она приказала мне приехать к ней в пятом часу вечера. Я приехал, и она встретила меня уже одетая, в короткой каракулевой шубке, в каракулевой шляпке, в черных фетровых ботиках.

— Все черное! — сказал я, входя, как всегда, радостно.

Глаза ее были ласковы и тихи.

— Ведь завтра уже Чистый понедельник, — ответила она, вынув из каракулевой муфты и давая мне руку в черной лайковой перчатке. — "Господи владыко живота моего…" Хотите поехать в Новодевичий монастырь?

Я удивился, но поспешил сказать:

— Хочу!

— Что ж все кабаки да кабаки, — прибавила она. – Вот вчера утром я была на Рогожском кладбище…

Я удивился еще больше:

— На кладбище? Зачем? Это знаменитое раскольничье?

— Да, раскольничье. Допетровская Русь! Хоронили архиепископа. И вот представьте себе: гроб — дубовая колода, как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего закрыт белым "воздухом", шитым крупной черной вязью – красота и ужас. А у гроба диаконы с рипидами и трикириями…

— Откуда вы это знаете? Рипиды, трикирии!

— Это вы меня не знаете.

— Не знал, что вы так религиозны.

— Это не религиозность. Я не знаю что… Но я, например, часто хожу по утрам или по вечерам, когда вы не таскаете меня по ресторанам, в кремлевские соборы, а вы даже и не подозреваете этого… Так вот: диаконы — да какие! Пересвет и Ослябя! И на двух клиросах два хора, тоже все Пересветы: высокие, могучие, в длинных черных кафтанах, поют, перекликаясь, — то один хор, то другой, — и все в унисон и не по нотам, а по "крюкам". А могила была внутри выложена блестящими еловыми ветвями, а на дворе мороз, солнце, слепит снег… Да нет, вы этого не понимаете! Идем…

Вечер был мирный, солнечный, с инеем на деревьях; на кирпично-кровавых стенах монастыря болтали в тишине галки, похожие на монашенок, куранты то и дело тонко и грустно играли на колокольне. Скрипя в тишине по снегу, мы вошли в ворота, пошли по снежным дорожкам по кладбищу, — солнце только что село, еще совсем было светло, дивно рисовались на золотой эмали заката серым кораллом сучья в инее, и таинственно теплились вокруг нас спокойными, грустными огоньками неугасимые лампадки, рассеянные над могилами. Я шел за ней, с умилением глядел на ее

маленький след, на звездочки, которые оставляли на снегу новые черные ботики — она вдруг обернулась, почувствовав это:

— Правда, как вы меня любите! — сказала она с тихим недоумением, покачав головой.

Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный памятник, потом пожала плечом:

— Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра!

Стало темнеть, морозило, мы медленно вышли из ворот, возле которых покорно сидел на козлах мой Федор.

— Поездим еще немножко, — сказала она, — потом поедем есть последние блины к Егорову… Только не шибко, Федор, —правда?

— Слушаю-с.

— Где-то на Ордынке есть дом, где жил Грибоедов. Поедем его искать…

И мы зачем-то поехали на Ордынку, долго ездили по каким-то переулкам в садах, были в Грибоедовском переулке; но кто ж мог указать нам, в каком доме жил Грибоедов, — прохожих не было ни души, да и кому из них мог быть нужен Грибоедов? Уже давно стемнело, розовели за деревьями в инее освещенные окна…

— Тут есть еще Марфо-Мариинская обитель, — сказала она.

Я засмеялся:

— Опять в обитель?

— Нет, это я так…

В нижнем этаже в трактире Егорова в Охотном ряду было полно лохматыми, толсто одетыми извозчиками, резавшими стопки блинов, залитых сверх меры маслом и сметаной, было парно, как в бане. В верхних комнатах, тоже очень теплых, с низкими потолками, старозаветные купцы запивали огненные блины с зернистой икрой замороженным шампанским. Мы прошли во вторую комнату, где в углу, перед черной доской иконы Богородицы Троеручицы, горела лампадка, сели за длинный стол на черный кожаный диван… Пушок на ее верхней губе был в инее, янтарь щек слегка розовел, чернота райка совсем слилась с зрачком, — я не мог отвести восторженных глаз от ее лица. А она говорила, вынимая платочек из душистой муфты:

— Хорошо! Внизу дикие мужики, а тут блины с шампанским и Богородица Троеручица. Три руки! Ведь это Индия! Вы — барин, вы не можете понимать так, как я, всю эту Москву.

— Могу, могу! — отвечал я. — И давайте закажем обед силен!

— Как это "силен"?

— Это значит — сильный. Как же вы не знаете? "Рече Гюрги…"

— Как хорошо! Гюрги!

— Да, князь Юрий Долгорукий. "Рече Гюрги ко Святославу, князю Северскому: "Приди ко мне, брате, в Москову" и повеле устроить обед силен".

— Как хорошо. И вот только в каких-нибудь северных монастырях осталась теперь эта Русь. Да еще в церковных песнопениях. Недавно я ходила в Зачатьевский монастырь — вы представить себе не можете, до чего дивно поют там стихиры! А в Чудовом еще лучше. Я прошлый год все ходила туда на Страстной. Ах, как было хорошо! Везде лужи, воздух уж мягкий, на душе как-то нежно, грустно и все время это чувство родины, ее старины… Все двери в соборе открыты, весь день входит и выходит простой народ, весь день службы… Ох, уйду я куда-нибудь в монастырь, в какой-нибудь самый глухой, вологодский, вятский!

Я хотел сказать, что тогда и я уйду или зарежу кого-нибудь, чтобы меня загнали на Сахалин, закурил, забывшись от волнения, но подошел половой в белых штанах и белой рубахе, подпоясанный малиновым жгутом, почтительно напомнил:

— Извините, господин, курить у нас нельзя…

И тотчас, с особой угодливостью, начал скороговоркой:

— К блинам что прикажете? Домашнего травничку? Икорки, семушки? К ушице у нас херес на редкость хорош есть, а к наважке…

— И к наважке хересу, — прибавила она, радуя меня доброй разговорчивостью, которая не покидала ее весь вечер. И я уже рассеянно слушал, что она говорила дальше. А она говорила с тихим светом в глазах:

— Я русское летописное, русские сказания так люблю, что до тех пор перечитываю то, что особенно нравится, пока наизусть не заучу. "Был в русской земле город, названием Муром, в нем же самодержствовал благоверный князь, именем Павел. И вселил к жене его диавол летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном…"

Я шутя сделал страшные глаза:

— Ой, какой ужас!

Она, не слушая, продолжала:

— Так испытывал ее Бог. "Когда же пришло время ее благостной кончины, умолили Бога сей князь и княгиня преставиться им в един день. И сговорились быть погребенными в едином гробу. И велели вытесать в едином камне два гробных ложа. И облеклись, такожде единовременно, в монашеское одеяние…"

И опять моя рассеянность сменилась удивлением и даже тревогой: что это с ней нынче?

И вот, в этот вечер, когда я отвез ее домой совсем не в обычное время, в одиннадцатом часу, она, простясь со мной на подъезде, вдруг задержала меня, когда я уже садился в сани:

— Погодите. Заезжайте ко мне завтра вечером не раньше десяти. Завтра "капустник" Художественного театра.

— Так что? — спросил я. — Вы хотите поехать на этот "капустник"?

— Да.

— Но вы же говорили, что не знаете ничего пошлее этих "капустников"!

— И теперь не знаю. И все-таки хочу поехать.

Я мысленно покачал головой, — все причуды, московские причуды! — и бодро отозвался:

— Ол райт!

В десять часов вечера на другой день, поднявшись в лифте к ее двери, я отворил дверь своим ключиком и не сразу вошел из темной прихожей: за ней было необычно светло, все было зажжено, — люстры, канделябры по бокам зеркала и высокая лампа под легким абажуром за изголовьем дивана, а пианино звучало началом "Лунной сонаты" — все повышаясь, звуча чем дальше, тем все томительнее, призывнее, в сомнамбулически-блаженной грусти. Я захлопнул дверь прихожей, — звуки оборвались, послышался шорох платья. Я вошел — она прямо и несколько театрально стояла возле пианино в черном бархатном платье, делавшем ее тоньше, блистая его нарядностью, праздничным убором смольных волос, смуглой янтарностью обнаженных рук, плеч, нежного, полного начала грудей, сверканием алмазных сережек вдоль чуть припудренных щек, угольным бархатом глаз и бархатистым пурпуром губ; на висках полуколечками загибались к глазам черные лоснящиеся косички, придавая ей вид восточной красавицы с лубочной картинки.

— Вот если бы я была певица и пела на эстраде, — сказала она, глядя на мое растерянное лицо, — я бы отвечала на аплодисменты приветливой улыбкой и легкими поклонами вправо и влево, вверх и в партер, а сама бы незаметно, но заботливо отстраняла ногой шлейф, чтобы не наступить на него…

На "капустнике" она много курила и все прихлебывала шампанское, пристально смотрела на актеров, с бойкими выкриками и припевами изображавших нечто будто бы парижское, на большого Станиславского с белыми волосами и черными бровями и плотного Москвина в пенсне на корытообразном лице, — оба с нарочитой серьезностью и старательностью, падая назад, выделывали под хохот публики отчаянный канкан. К нам подошел с бокалом в руке, бледный от хмеля, с крупным потом на лбу, на который свисал клок его белорусских волос, Качалов, поднял бокал и, с деланной мрачной жадностью глядя на нее, сказал своим низким актерским голосом:

— Царь-девица, Шамаханская царица, твое здоровье!

И она медленно улыбнулась и чокнулась с ним. Он взял ее руку, пьяно припал к ней и чуть не свалился с ног. Справился и, сжав зубы, взглянул на меня:

— А это что за красавец? Ненавижу!

Потом захрипела, засвистала и загремела, вприпрыжку затопала полькой шарманка — и к нам, скользя, подлетел маленький, вечно куда-то спешащий и смеющийся Сулержицкий, изогнулся, изображая гостинодворскую галантность, поспешно пробормотал:

— Дозвольте пригласить на полечку Транблан…

И она, улыбаясь, поднялась и, ловко, коротко притопывая, сверкая сережками, своей чернотой и обнаженными плечами и руками, пошла с ним среди столиков, провожаемая восхищенными взглядами и рукоплесканиями, меж тем как он, задрав голову, кричал козлом:

Пойдем, пойдем поскорее

С тобой польку танцевать!

В третьем часу ночи она встала, прикрыв глаза. Когда мы оделись, посмотрела на мою бобровую шапку, погладила бобровый воротник и пошла к выходу, говоря не то шутя, не то серьезно:

— Конечно, красив. Качалов правду сказал… "Змей в естестве человеческом, зело прекрасном…"

Дорогой молчала, клоня голову от светлой лунной метели, летевшей навстречу. Полный месяц нырял в облаках над Кремлем, — "какой-то светящийся череп", — сказала она. На Спасской башне часы били три, — еще сказала:

— Какой древний звук, что-то жестяное и чугунное. И вот так же, тем же звуком било три часа ночи и в пятнадцатом веке. И во Флоренции совсем такой же бой, он там напоминал мне Москву…

Когда Федор осадил у подъезда, безжизненно приказала:

— Отпустите его…

Пораженный, — никогда не позволяла она подниматься к ней ночью, — я растерянно сказал:

— Федор, я вернусь пешком…

И мы молча потянулись вверх в лифте, вошли в ночное тепло и тишину квартиры с постукивающими молоточками в калориферах. Я снял с нее скользкую от снега шубку, она сбросила с волос на руки мне мокрую пуховую шаль и быстро прошла, шурша нижней шелковой юбкой, в спальню. Я разделся, вошел в первую комнату и с замирающим точно над пропастью сердцем сел на турецкий диван. Слышны были ее шаги за открытыми дверями освещенной спальни, то, как она, цепляясь за шпильки, через голову стянула с себя платье… Я встал и подошел к дверям: она, только в одних лебяжьих туфельках, стояла, обнаженной спиной ко мне, перед трюмо, расчесывая черепаховым гребнем черные нити длинных висевших вдоль лица волос.

— Вот все говорил, что я мало о нем думаю, — сказала она, бросив гребень на подзеркальник и, откидывая волосы на спину, повернулась ко мне. — Нет, я думала…

На рассвете я почувствовал ее движение. Открыл глаза — она в упор смотрела на меня. Я приподнялся из тепла постели и ее тела, она склонилась ко мне, тихо и ровно говоря:

— Нынче вечером я уезжаю в Тверь. Надолго ли, один Бог знает…

И прижалась своей щекой к моей, — я чувствовал, как моргает ее мокрая ресница:

— Я все напишу, как только приеду. Все напишу о будущем. Прости, оставь меня теперь, я очень устала…

И легла на подушку.

Я осторожно оделся, робко поцеловал ее в волосы и на цыпочках вышел на лестницу, уже светлеющую бледным светом. Шел пешком по молодому липкому снегу, — метели уже не было, все было спокойно и уже далеко видно вдоль улиц, пахло и снегом и из пекарен. Дошел до Иверской, внутренность которой горячо пылала и сияла целыми кострами свечей, стал в толпе старух и нищих на растоптанный снег на колени, снял шапку… Кто-то потрогал меня за плечо — я посмотрел: какая-то несчастнейшая старушонка глядела на меня, морщась от жалостных слез:

— Ох, не убивайся, не убивайся так! Грех, грех!

Письмо, полученное мною недели через две после того, было кратко — ласковая, но твердая просьба не ждать ее больше, не пытаться искать, видеть: "В Москву не вернусь, пойду пока на послушание, потом, может быть, решусь на постриг… Пусть Бог даст сил не отвечать мне — бесполезно длить и увеличивать нашу муку…"

Я исполнил ее просьбу. И долго пропадал по самым грязным кабакам, спивался, всячески опускаясь все больше и больше. Потом стал понемногу оправляться — равнодушно, безнадежно… Прошло почти два года с того Чистого понедельника…

В четырнадцатом году, под Новый год, был такой же тихий, солнечный вечер, как тот, незабвенный. Я вышел из дому, взял извозчика и поехал в Кремль. Там зашел в пустой Архангельский собор, долго стоял, не молясь, в его сумраке, глядя на слабое мерцанье старого золота иконостаса и надмогильных плит московских царей, — стоял, точно ожидая чего-то, в той особой тишине пустой церкви, когда боишься вздохнуть в ней. Выйдя из собора, велел извозчику ехать на Ордынку, шагом ездил, как тогда, по темным переулкам в садах с освещенными под ними окнами, проехал по Грибоедовскому переулку — и все плакал, плакал…

На Ордынке я остановил извозчика у ворот Марфо-Мариинской обители: там во дворе чернели кареты, видны были раскрытые двери небольшой освещенной церкви, из дверей горестно и умиленно неслось пение девичьего хора. Мне почему-то захотелось непременно войти туда. Дворник у ворот загородил мне дорогу, прося мягко, умоляюще:

— Нельзя, господин, нельзя! — Как нельзя? В церковь нельзя?

— Можно, господин, конечно, можно, только прошу вас за-ради Бога, не ходите, там сичас великая княгиня Ельзавет

Федровна и великий князь Митрий Палыч…

Я сунул ему рубль — он сокрушенно вздохнул и пропустил. Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер, — уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как

раз на меня… Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из ворот.

 

12 мая 1944

Примечания

«Воздух» — покрывало на лице умершего

Инокиня— монахиня

Клирос— возвышение по обеим сторонам алтаря, место в христианской церкви для певчих во время богослужения.

Крюки в музыке — знаки древнерусской безлинейной нотации, применявшиеся в церковном пении с кон. 11 в.

Рипиды и трикирии –предметы обрядов священнослужителей

Стихиры — ( греч. ta stichera, мн. ч. от sticheron — стих ), церковное песнопение, написанное стихотворным размером и, как правило, присоединяемое к стихам псалма в определенные моменты богослужения.

«ТРОЕРУЧИЦА» — одна из самых прославленных и широко почитаемых в православном мире чудотворных икон Богоматери типа Одигитрии, святыня сербского монастыря Хиландар на Афоне. Отличается левосторонним изображением Младенца Христа (сидит на правой руке Богоматери). Согласно преданию, благодаря молитве у этого образа исцелил свою руку, отрубленную по навету врагов, защитник иконопочитания и гимнограф Иоанн Дамаскин (8 век); в благодарность он принес в дар чудотворной иконе серебряное изваяние исцеленной руки, которое было привешено к иконе (в связи с этим она получила наименование «Троеручица»).

 

Историческая справка Иван Грозный

Иван 4 родился в 1530 году в селе Коломенском под Москвой. Его отец Василий 3 был женат на Соломонии Сабуровой, но от этого двадцатилетнего брака не было наследников. Василий 3 отправил первую жену в монастырь и женился на юной литовской княжне Елене Глинской. Свадьба состоялась в 1526 году. Иван 4 появился на свет 25 августа, когда его отцу было уже за пятьдесят лет. Он был ребенком очень желанным, и его рождения ожидала вся страна. Мальчик рос в обстановке дворцовых переворотов, борьбы за власть враждующих между собой боярских родов Шуйских и Бельских. Убийства, интриги и насилия, окружавшие его, способствовали развитию в нем подозрительности, мстительности и жестокости. Склонность мучить живые существа проявилась у Ивана уже в детстве и юности, он безжалостно расправился с неугодными лицами из своего окружения. Недостаток достоверных свидетельств позволяет только приблизительно наметить внешний облик Ивана. По показаниям русских современников, он был сухощав. Иностранцы изображали его полным человеком. Он был очень высок, хорошего сложения, с широкой грудью. По свидетельствам, он имел длинный выгнутый нос, небольшие, но живые глаза голубого цвета, с проницательным взглядом. Он носил большие усы и густую бороду. Наибольшее количество сведений сохранилось о второй половине его царствования. В ту пору все свидетельства отмечают у него мрачное, угрюмое выражение лица, что однако не мешало ему часто громко хохотать. Излюбленной идеей царя, осознанной с юных лет, стало убеждение о неограниченной самодержавной власти. 16 января 1547 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялось торжественное венчание на царство. На Ивана были возложены знаки царского достоинства: крест Животворящего древа, бармы и шапка Мономаха. Царский титул позволял занять более высокую позицию в дипломатических отношениях с Западной Европой. Великокняжеский титул переводили как «принц» или «великий герцог». Титул «царь» или совсем не переводили, или переводили как «император». Русский самодержец вставал вровень с единственным в Европе императором Священной Римской империи. Считается, что Иван Грозный был женат семь раз. Не считая умерших в младенчестве детей, у него было трое сыновей. От первого брака с Анастасией Захарьиной-Юрьевой родилось два сына, Иван и Федор. Второй женой стала дочь кабардинского князя Мария Темрюковна. Третьей, Марфа Собакина, умершая через три недели после свадьбы. По церковным правилам жениться более трех раз запрещалось. Но в мае 1572 года специальный церковный собор разрешил царю жениться еще раз на Анне Колтовской. В том же году она впала в немилость и была пострижена в монахини. Пятой женой стала в 1575 году Анна Васильчикова, умершая в 1579 году; шестой, вероятно, Василиса Меленьтьева. Последний брак был заключен осенью 1580 года с Марией Нагой. 19 ноября 1582 года родился третий сын царя – Дмитрий Иванович, погибший в 1591 году в Угличе. В годы правления Ивана 4 были проведены реформы Избранной Рады. Ведущую роль в Раде принадлежала: Алексею Адашеву, Андрею Курбскому, священнику Сильвестру. В 1549 году был созван, Первый Земский собор. В 1550 году был принят общегосударственный правовой кодекс – Судебник. В 1551 году состоялся Стоглавый собор, принявший сборник решений о церковной жизни.

 

 

Приложение 2

Источник: studopedia.info


You May Also Like

About the Author: admind

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>
ЧИСТЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК | Реформы 50- 60-х годов ХVI в.